И царапин на второй щеке. Накрыть их ладонью. Сунуть пальцы в спутанную гриву волос.

В глаза заглянуть.

Но пламя…

— Она рассказывала про этот обряд, — память все-таки вернулась полностью, но теперь, там, где был Ричард, знание не причиняло боли.

— Императрица?

— Да. О том, что в незапамятные времена только так… делили на двоих. Силу. Жизнь. И душу… только у меня души почти не осталось.

— Глупость.

— Нет, — он все яснее понимал, что должен делать. Все-таки хорошо, когда ты не совсем жив. Яснее начинаешь мыслить.

— Глупость! — она топнула ногой и шагнула в пламя, но… осталась на границе. — Я не могу! Не получается! У меня не получается…

— Послушай меня, пожалуйста…

— Не хочу, — демоница совершенно по-детски зажала уши ладонями. — Ты сейчас скажешь что-то правильное и гадкое. А я… я… я хочу, чтобы ты… чтобы ты вернулся!

— Я ли?

— А кто?

— Мою душу почти сожрала нежить. Давно. По капле, понемногу. Она присосалась и тянула, тянула… долго. А потом, когда я почти умер, мать подселила ко мне демона. И лучше бы я вправду умер. Хотя теперь понятно, почему тьма мне так подчинялась.

Она и сейчас была с ним, ласковая и послушная, готовая принять, утешить, поддержать.

— Демон ушел.

— А я остался. Только… ты уверена, что хочешь столкнуться со мной, настоящим? Что если… демоны всегда меняют мир вокруг. И этот тоже…

От взгляда её укоризненного хочется спрятаться.

И Ричард отступает.

Это трусость, но и пускай. Он готов быть трусом.