Женщины всегда говорят слишком много. И Ричард сделал единственное, что было в его силах: поцеловал. Ему давно этого хотелось.

Поцелуй опалил.

И…

И пламя, горевшее вокруг, впиталось, чтобы наполнить тело. Тела. Снова стало больно, но тьма, такая близкая, родная, пришедшая следом, приняла часть боли.

Что было правильно.

— Знаешь, он, конечно, бестолочь, но веселая, — сказала Летиция Ладхемская, сосредоточенно ковыряясь в носу.

Привычка была старой, дурной и, казалось, давно изжившей себя. Но вот поди ж ты… от волнения, не иначе, вернулась.

— Ты это сейчас о ком? — уточнила Мудрослава, нервно пощипывая себя за запястье.

— О твоем брате… он мне замуж предложил.

— А ты?

— А я не согласилась.

— Ну и дура, — отозвалась сестрица, которая ничего не ковыряла, но при этом кусала губы, то верхнюю, то нижнюю.

А Мудрослава кивнула, подтверждая, что с мнением согласна.

Вот…

Вот сами они такие.

— Я просто не знала, вдруг он не всерьез. И… и вообще… такие вопросы на бегу не решаются, — Летиция погладила ткань. Мягкая. И грязная до невозможности. И сама она не лучше.

— Выйдет, — не открывая глаз, сказала Теттенике. — И станет государыней Виросской. Её у вас очень уважать станут. Особенно после того, как она дух вашего батюшки призовет в этой вашей… Дума. Какие все мрачные там… и страх просто. А почему у них у всех лица красные?

— Потому что лето, наверное, а они в шубах. Иные в двух разом.

— Зачем? — удивилась Летиция.