— Что, ему пришлось отдуваться за все четыре года, что ты отказывала себе в любви? — хитро улыбнулся ей я.

— Что-то вроде того, — весело ответила королева.

От этих слов у меня сильно потеплело на душе.

— Ты рада? — спросил я у нее.

Королева тяжело вздохнула, глянула на мои костыли, валяющиеся на полу и покачала головой. Лицо ее сделалось грустным, глаза заблестели, губы — задрожали.

— Нет… — покачала головой она. — Вчера была… но сейчас… свет, Влад, почему же все так закончилось…

И, к моему удивлению, она вдруг закрыла лицо руками и… заплакала. Беззвучно, только шмыгая носом и трясясь всем телом.

Я опешил, не ожидая такой реакции от нее. Опешил, но тут же собрался и, обняв сестру, погладил ее по спине. В конце-то концов какая разница, что там со мной. Я могу худо-бедно ходить и мне больше совершенно нечем заняться. Приключения закончились и я стоял на пороге какой-то новой, совершенно иной жизни без зримой цели в конце, в окружении дорогих мне людей.

И мне это ощущение нравилось, мрак их всех забери! Такие перспективы!

И пусть мне светило до конца своих дней просидеть в инвалидном кресле, но… разве это не достойная плата за такую замечательную жизнь?

Эпилог

Эпилог

В храме Тьмы-птицы было темно, прохладно и как-то жутковато. Жрицы провели меня внутрь помещения, по форме напоминающего чуть усеченное снизу яйцо, и усадили в самый центр, прямо на пол. Когда мы вошли, впустив в помещение жару и яркий солнечный свет, то я к своему удивлению заметил на полу толстый слой пыли а на потолке — тенета паутины. Казалось, что сюда давно никто не заходил, хотя храм стоял открытым, его двери не запирались даже на ночь. Ну а что, красть в святилище было нечего — помещение оказалось совершенно пустым, а жрицы жили в отдельной постройке и заходили сюда только, как они сами выразились, в крайних случаях.

Оставив меня в центре напольной мозаики, изображавшей свернувшуюся в клубок словно кот птицу, девушки в черном ушли и плотно закрыли за собой дверь.

Удобно устроиться не получилось. Пол был прохладным, но приятным после жара горячего дня. Потому, не долго думая и не особо заботясь об одежде — отстирается, куда она денется — я лег, свернувшись комочком как мозаика-птица и, помявшись, заговорил.

— Ну… здравствуй, Тьма.

Тьма ответила мне молчание. Я замолчал и невольно прислушался.

Здесь, на Кете, молились только нескольким богам — Василиску, Сове, Виверне. С двумя же матерями птицами, которым, по легенде, снился этот мир и все, что в нем происходило, было принято разговаривать. Этим я и пытался заняться, но по первому разу вытянуть из себя разговор с незримым и, возможно, даже не слушающим тебя собеседником оказалось не легкой задачкой. Впрочем, раз был все же второй.