Или сенатор всё ещё строчит на него кляузы. Теобальд вздохнул и заткнул чернильницу пробкой, стараясь усмирить радостную дрожь в пальцах.

— Я советую тебе поторопиться, а то вдруг он передумает, — Кастор уже одной ногой стоял в коридоре, — давай, как в армии, оп-оп.

Монах подхватил края рясы и энергично задёргал коленями, имитируя бодрый бег трусцой. Тео улыбнулся. Его радовало, что после войны и нескольких лет монашествования друг сохранил свою незамутнённую весёлость. Сам он таким похвастаться не мог.

Уже в коридоре Кастор играючи подхватил падающий из окна солнечный лучик, слепил из него яркий, как новая монетка, блик, и бросил Тео прямо в лицо. Аудиутор поймал его и с коротким смешком швырнул обратно.

— Как тебе не стыдно, брат Кастор, ты же мало того, что монах, ты ещё и бывший офицер!

Улыбка ирландца стала шире.

— И это говорит мне герой битвы на Марне, который сам не далее как две недели назад перекрасил рясу отца Оттиса в розовый?

— Малиновый! — возразил Тео, — очень благородный цвет.

Впрочем, упоминание того сражения свело на нет весёлость товарищей. Несколько минут они шли молча, погружённый каждый в свои мысли. Теобальд против воли вспомнил плоский берег Марны, вытоптанные кусты, кровь и крики. Войну он прошёл ещё светским человеком, но после увиденного и сделанного оставаться в мире обычных людей уже не мог. С таким прошлым либо в лечебницу, либо к Творцу, решил он для себя. И выбрал орден святого Варанаса, подальше от мест, в которых прославился как успешный военный.

— Ну, надеюсь, в этот раз получится, — из мрачных раздумий Тео вывел дружеский хлопок по плечу.

— А я надеюсь, что однажды ты приедешь служить уже в мой монастырь.

— Тебе говорили, что гордыня — это смертный грех?

Теобальд широко улыбнулся, пригладил сутану и привычным движением пятерни собрал упавшие на лоб светлые волосы.

— Ну, я пошёл.

Кастор, оглянувшись по сторонам со скоростью бывшего снайпера, быстро приложил руку ко лбу, отдавая честь.

— Удачи, брат.

Тео хмыкнул и коротко постучал в массивную деревянную дверь кабинета настоятеля. Несколько мгновений та безмолвствовала, позволяя монаху детально изучить старинную резьбу и сосчитать шаги стремительно удаляющегося армейского товарища. Наконец вполне бодрый, но уже старческий голос разрешил Теобальду войти.

Кабинет настоятеля поражал своей аскетичностью — белые стены, побуревший от времени стол, два жёстких стула, пара шкафов и распятие, вот и всё убранство. Так, должно быть, он выглядел всегда, не соглашаясь впускать в себя достижения двадцатого века. Впрочем, кабинет вполне соответствовал внешности владельца. Отец Сайлас больше напоминал средневекового инквизитора, нежели современного служителя Творца. Это был крепкий жилистый старик, седой как лунь, но с негасимыми божественными искрами в живых карих глазах. Теобальда это восхищало — его собственный дар сиял не так ярко и уж точно не постоянно. Суровости виду настоятеля придавали сведённые к переносице брови и бородка клинышком.