Олинн посмотрела на ворона и прислушалась. Где-то на склоне по верхушкам сосен пробежал ветерок, сойки перекликнулись в дальней роще и затихли. Тянуло сыростью и мхом от ручья, а с солнечного пригорка — спелой княженикой и нагретой лиственничной хвоей. И кроме журчания воды да пересвиста соек, и вовсе ничего…

− Эй, пичужка? — тихо позвал Торвальд, не понимая, что привлекло внимание его хозяйки. — Чего переполошилась-то?

− Т−с−с−с! — Олинн приложила палец к губам, продолжая слушать окружающие звуки.

Тихо-то как…

Но ворон смотрел на Олинн и ждал.

− Ну? Чего уставился? — пробормотала она, глядя на любопытствующую птицу. — Иду я. Иду. Мог бы и подсказать, что там!

Она махнула рукой Торвальду, указывая сначала на ворона, потом на кусты, спрыгнула с лошади и, положив руку на рукоять кинжала, двинулась осторожно к зарослям, бесшумно ступая на опад мягкими полусапожками из тонкой оленьей кожи. Торвальд тоже спешился, вытащил из-за пояса топор, и аккуратно отодвинув палкой молодые побеги жимолости, что успели нарасти за лето, шагнул вперёд.

Мало ли… Может, там уж выполз погреться на камень? Болотные ужи, они хоть и нечастые гости здесь, но иной раз попадаются.

Но в зарослях оказался вовсе не уж.

В зарослях, прямо на земле, на толстой подстилке из старой лиственничной хвои, лежал человек.

− Ох! Луноликая! — прошептала Олинн, цепляясь пальцами за ветви. — Кто это, как думаешь?

− О, Нидхёгг[4]! — воскликнул Торвальд, сплюнув, и ткнул мужчину в колено носком сапога. — Чего тут думать! Ясное же дело, что это святоша клятый! Эй, чего разлёгся тут?!

− Он хоть живой? — с тревогой спросила Олинн.

При их появлении мужчина даже не пошевелился.

− Да какая разница! Хоть бы и подох! — буркнул Торвальд, отпуская ветви.

Олинн осторожно подошла, остановилась и замерла, разглядывая мужчину, лежащего навзничь, раскинув руки в стороны.

Первое, что бросилось в глаза − огромные ступни, обутые в разбитые старые башмаки. Мужчине они были явно малы, и от ходьбы пятки стоптали задник на добрых два пальца, так, что истертая кожа дряхлой обувки разошлась по швам, обнажив серые зубы дратвы. Из башмаков торчали голые щиколотки, измазанные подсохшей грязью, а чуть выше начинался махристый край линялых и таких же грязных штанов. Верхнюю часть тела прикрывала выцветшая коричневая ряса, такая ветхая, что сквозь прорехи местами проглядывало тело. А плечи мужчины прикрывал кожушок − безрукавка, явно с чужого плеча. Рясу перехватывал толстый пеньковый пояс с привязанным к нему мешочком для сбора милостыни. И видно было, что подавали ему редко.