— Бабушка, милая, что произошло? — воскликнула Аннушка, так потрясенная её видом, что даже беспокойство об отце отошло на второй план.

— Анна! — вскричала Татьяна Михайловна, вскакивая с колен. — Как можно? Ты ворвалась без стука! Застала отца своего в попытке оставить меня вдовою, а вас сиротами! Я изо всех сил стараюсь остановить его уже занесённую для удара руку, а ты! Ты! Ты предпочитаешь начать задушевную беседу с призраком! Ты бы ещё здоровьем Александры Степановны поинтересовалась! Которая, к слову сказать, даже не сообщила о своём присутствии и не помогла ни мне, ни мужу моему, между прочим, своему сыну!

— Передай этой дурёхе, — выговорила Александра Степановна скрипучим голосом, — что я от них не скрывалась и не пряталась, а ежели у них ни ума, ни сердца не хватает, чтобы меня видеть, то это не моя вина, это беда моя. А еще передай, что сыну своему я помочь не в силах, коли он до сей поры ума не нажил, так уж, видимо, дураком и помрёт. Да скажи, чем скорее помрет, тем меньше глупостей наделать успеет. А то ещё пара таких делишек, и пустит вас всех по миру, а потом себе пулю в лоб. Ему что! Его в уютный гроб, а вас на паперть, милостыню просить! Так что скажи этим двум великовозрастным остолопам, что сыну я уже помочь не в силах. Видно, в детстве пороть нужно было, как все соседи своих детей пороли. Ну, это мой грех, и я за него наказана. Своими глазами вижу, что из моего ангелочка кудрявенького выросло, да исправить уже ничего не могу. А вот матери твоей, тебе, твоим сестре и брату я помогаю! Тем, что не вмешиваюсь. Могла бы — сама на курок надавила бы, а то эдак-то он и до вечеру не застрелится, а может, и вовсе передумает… А что натворил сыночек мой ненаглядный, пусть они тебе сами расскажут, у меня такие мерзости ребёнку рассказывать язык отсохнет.

С этими словами старушка поднялась, скрипнув не то суставами, не то стулом, и величаво выплыла из комнаты, просочившись сквозь шкаф с любовными романами. Пересказать её монолог матери Аннушка не решилась, сказав лишь, что бабушка пребывала в великом расстройстве и сейчас, дождавшись подоспевшей помощи, удалилась. Татьяна Михайловна вздохнула, покачала головой, повернулась к мужу и сказала:

— Душа моя! Ну, видишь ты, каким мучениям подвергаешь родных своих! Отступись! Сделай милость. Ведь не бедствуем, не голодаем. Всё выправится ещё. Может, Милованов деньгами стоимость имения взять согласится.

Иван Петрович, молча и недвижимо простоявший в продолжение всего разговора, при этих словах встрепенулся. Видно, что мысль эта ему в голову не приходила, лицо его озарилось надеждою. Он забегал от одной стены до другой, выкрикивая: