В ответ донеслись всхлипывания, и тихий женский голос неразборчиво произнёс пару слов.

— Отступиться! Вы, мать детей моих, просите меня отступиться! — продолжал громыхать папенька. — Да как же можно! Неужели вы не понимаете, что мне теперь дороги назад нету! Как я могу в глаза людям смотреть! В меня же теперь каждый встречный пальцем тыкать будет, да подлецом и предателем или, того хуже, — глупцом величать! И по праву! По праву!..

Аннушка ускорила шаги. Ей стало понятно, откуда Николенька почерпнул свои сведения. Голосом Иван Петрович Кречетов обладал прекрасным, и дикция у него была отменная. Такому голосу и дикции любой столичный артист позавидовать мог. Сам же Иван Петрович втайне люто завидовал столичным лицедеям, так как считал себя ни актёрским талантом, ни красотою не обиженным, и единственное, что останавливало его от завоевания столичной сцены, — это чувство собственного достоинства. А поскольку душа его, как и у всякого талантливого человека, была тонкою и ранимою, то драмы и трагедии разыгрывал он регулярно, но уже не на сцене, а в жизни, перед своими домашними. Каждое происшествие в доме могло превратиться благодаря папенькиным стараниям в событие значительное, даже эпохальное.

Нотации за шалости Николеньке всегда читались с подвываниями, с хватанием себя за волосы, с признанием себя негодным родителем, загубившим чистую детскую душу своим пагубным влиянием, и завершались бурными потоками слёз Николеньки, папеньки и всех присутствующих при сём акте воспитания. Поэтому, дабы оградить чувствительную папенькину натуру от лишних треволнений, проказы и шалости, учинённые сыном, умалчивались, и чаще всего виновник отделывался мягкими материнскими упрёками и обещаниями «впредь быть хорошим мальчиком и не расстраивать маменьку с папенькой».

Если же Иван Петрович сам, находясь в приподнятом настроении, то есть попросту навеселе, учинял какую-нибудь шалость, то и за пистолет схватиться мог, раскаиваясь. Стрелялся папенька регулярно, раза два, а то и три в год. Правда, нужно отдать ему должное, делал это всегда осмотрительно, озаботившись, чтобы при сцене лишения жизни присутствовали свидетели, могущие, а главное — жаждущие его остановить. Обычно после трёх часов слёз, рыданий, прочувствованных монологов, прощаний и прощений все участники драматической сцены расползались по своим комнатам с дикой головной болью, но вполне живые и в целом здоровые.

Соседи об этой слабости Ивана Петровича знали, за глаза потихоньку посмеивались, а наименее чувствительные натуры после каких-либо казусов, с ним происшедших, даже об заклад бились, будет Кречетов на этот раз стреляться или посыпанием головы пеплом ограничится. Но в целом относились к нему хорошо, даже любили. Потому как любить соседа, у которого есть безобидные слабости, куда как легче, чем соседа идеального, никаких слабостей не имеющего и всем своим существом твои недостатки подчёркивающего.