Наталья О’Шей
Уснуть не получалось ещё долго.
Настя лежала и смотрела в окно. Слёзы стояли комком в горле, но плакать она не могла. Жуткое оцепенение никак не отпускало. Будто кто-то наложил ей гипсовую повязку на душу.
Неужели так теперь будет всегда?
Полная луна с тревогой всматривалась в глубину комнаты, проглядывая сквозь ветви старого клёна. И от её ледяного сияния становилось так холодно и так… Насте хотелось бы назвать это спокойствием. Но тишина внутри напоминала безмятежность кладбища.
Глубокой ночью она проснулась от ощущения, что на неё кто-то смотрит. В палате, естественно, никого быть не могло, и Романова не торопилась открыть глаза, напуганная этим почти детским страхом.
Чудилось, будто из сна её вырвал тихий шёпот, оклик: «Анастэйсия, проснись! Жемчужинка моя…»
Наверное, она действительно сумасшедшая.
Настя, наконец, приоткрыла глаза…
Лунный свет утопил комнату в белом молоке. Всё пространство пронизывали сияющие серебряные лучи, будто струны волшебной арфы. И даже мерещилось, как они заполняют воздух чуть слышными хрустальными переливами мелодии.