Но разве Колибри полюбила его? Она смогла полюбить только Олега. Олег никогда не смог бы посадить её в подвал с пауками или продать в клуб разврата. Как не смог бы он являть посторонним людям то, что составляло суть и наполнение их взаимно личного таинства. Представить Олега, валяющегося голым, как валялся Чапос кверху ржаво-волосатым животом на плетенном из гибких древесных лиан ложе для массажа, в то время как за широкой, едва не во всю стену, аркой шныряют другие люди — было невозможно. Чистая и прекрасная нагота Олега принадлежала только глазам и рукам Колибри. Колибри засмеялась даже теперь, представив Олега в роли хозяина «дома любви». По утрам она ясно всё же понимала, видя в свете заспанного и волосатого любовника Чапоса рядом, что это не может быть любовью. И понимание её отсутствия давало ей, — нет, не свободу, — а животное бесстыдство. Она мстила ему таким образом. За то, что вместо светлой водоносной жилы вскрыл в ней пласт, откуда забил грязевой горячий вулкан… По утрам вставать и идти в комнату для омовений, ту, что с красными стенами, куда имели право входить только сам Чапос и Уничка, а потом и Колибри, было лень и ей, и ему. Поэтому тот запах пролитого ночью семени в её памяти стал сутью Чапоса и её самой в то время. Стал духом той связи. Утро открывало суть происходящего ночью. Её экстаз мог питать только мрак. Остывая, душа коробилась неприятием тела, это был миг ясности, — душа и тело не одно и то же. Но человек рядом наваливался с тою же ночной всеохватностью, и она подчинялась, и её тело откликалось. Глаза же фиксировались на картине, изображённой на стене — цветущее дерево, не имеющее запаха и живого трепета. Толстые губы присасывались к её груди, ласкали соски. Уродство происходящего тем ни менее усиливало похоть. Он поглощал её, и она становилась частью его физиологического процесса, она была пропитана его пищеварительными соками. Она была его дичь, — утратив волю, перестав биться и страдать, она вошла в его обмен веществ, став также и частью его пиршественного экстаза.

— Так будет происходить всегда?

— Да, моя желанная.

В эти моменты она вспоминала раздутые как шары груди Унички и представляла, как он высасывал женское молоко, которым питался вместе со своим ребёнком. Уничка часто становилась незримым третьим в их утреннем слиянии. Сама она где-то суетилась в это время и не знала о своём присутствии.

— Посмотри, каким шедевром я обладаю, разве он не бесподобен? — бормотал звероподобный внешне любовник, лаская её своим твёрдым и налитым готовностью к повторным слияниям орудием любви, проводя им по её животу, грудям, стремясь ещё выше — к губам, — ты любишь на него смотреть?