− На север? Во Фружен? — удивился Виго. — Ты хочешь уехать из Акадии?

− Да. Я бы уехала отсюда куда-нибудь… подальше, − ответила Изабель, и последнее слово прозвучало как-то слишком твёрдо.

− Почему?

− Этот город проклят, − произнесла она внезапно, на этот раз без всякой мягкости в голосе. — И скоро здесь случится что-то страшное.

− Ты о чём? — спросил Виго, ощущая в словах Изабель не просто девичью причуду, а настоящий страх, и добавил мягко: — Не бойся. Мне ты можешь рассказать. Обещаю: никто не узнает.

Изабель оглянулась на дверь, потом на окно и произнесла тихо:

− Мне снятся страшные сны.

− Какие сны?

− Они всё время разные, и… я не могу их описать. Но я чувствую: должно случиться что-то страшное, − произнесла Изабель, понизив голос почти до шёпота, − А ещё… иногда я вижу в этом доме призраков, как будто по нему бродят чёрные тени. Иногда они приходят ко мне в комнату и наблюдают за мной, пока я сплю. Поэтому я часто ухожу сюда. Здесь их нет. Мне кажется, в этой комнате как будто есть мамин дух, в её картинах, и они защищают меня…

Она указала рукой на стену напротив, и Виго обернулся. И хотя ночник светил слабо, но он и так их разглядел, потому что знал, что это они. Картины матери висели здесь повсюду. Наверное, их развесила экономка, или, может быть, мейстер Фернандо на свой вкус, потому что не было в них симметрии. А отец живопись не любил и в эту часть особняка почти не заходил. Он бы выбросил всё это, если бы не Оливия. Это она настояла на том, чтобы всё здесь осталось точно так же, как и при жизни донны Мелинды. И даже дон Алехандро отступил, видя ярость своей дочери, которая бросилась на защиту этих покоев.

Почти на всех картинах мать запечатлела природу: море или горы, скалы, ветер, прибой, солнечный свет, пробивающийся сквозь ветви деревьев. Она была очень талантлива. От этих картин, и правда, веяло каким-то спокойствием и теплом, они умиротворяли, как и руки донны Мелинды. Виго ярче всего помнил моменты, когда она была именно здесь, в этой части дома. Как она стояла с мольбертом и кистью, в длинном фартуке, испачканном краской, и её волосы, которые золотило солнце, и щебет птиц, доносящийся из сада…

В такие моменты она выглядела счастливой, и от неё будто исходили волны тепла и спокойствия, как сейчас от её картин. Но когда она спускалась в общую гостиную, когда сидела за обеденным столом рядом с отцом, всё это исчезало, превращая её в бледную тень той женщины, что творила здесь волшебство своей кистью.

Память — странная штука, она стирает всё плохое, как вода надписи на песке, и шлифует воспоминания, как камни, до полированной гладкости, оставляя только те из них, в которых отражаются счастливые моменты прошлого.