Ревик открыл глаза.

Только тогда он осознал, что кто-то вошёл в его комнату.

Несколько мгновений спустя до него дошло, что он открыл глаза, потому что тот же некто нежно прикоснулся к нему светом.

Он не почувствовал тревоги.

Он позволил себе очнуться.

Он позволил себе медленно вернуться в комнату, в своё тело, пока не почувствовал, как помещение вновь становится материальным вокруг места, где он сидел на полу со скрещенными ногами. Камень под его ногами становился твёрдым, он уловил особенный запах каменных стен, а также аромат благовоний, наверняка доносившийся через открытую дверь в его похожую на пещеру комнату.

Сидеть давалось ему проще.

Намного проще.

Ревик поймал себя на том, что теперь жаждал этих сессий, изголодался по ним. И дело не в эскапизме, как он мог цинично ожидать, когда его впервые привели в эти каменные стены.

Правда казалась чем-то противоположным.

Он чувствовал разницу в своём отношении к миру, возникающую из-за этих сессий. Он чувствовал разницу в его состоянии разума, во взглядах на самого себя, в оценке других существ.

Ревик всё больше и больше чувствовал, как слои его сущности медленно разворачиваются, открываясь свету, чтобы он наконец-то мог просто принять всё, что жило под бесчисленными масками и завесами. Он мог наконец-то просто позволить себе быть и не пытаться что-либо изменить.

Он позволял миру просто быть, также не пытаясь что-либо изменить.

По другую сторону всей этой борьбы и сопротивления всё казалось проще.

Он начинал жаждать этой простоты.

Более того, это всё сильнее и сильнее начинало ощущаться как его истинная сущность.

А может, из того пространства он всего лишь более ясно видел свою истинную сущность.

Как минимум, Ревик осознал, что может видеть некую крупицу правды позади всех тех вещей и людей, которыми он был. Он видел общую нить, тянувшуюся между ними, некое глубинное ядро его света… эта штука оставалась там, что бы он ни делал, и кем бы он ни был для внешнего мира.

В этом ядре была правда, подлинность.