В Памире почти наступило лето.

Внутри этих стен легко было забыть об одежде и даже временах года.

Пусть пещеры оставались прохладными и в самые жаркие летние месяцы, и в заснеженные зимы, но они в любое время года не бывали слишком жаркими или слишком холодными. Ревик отмечал смену времён года только тогда, когда решал выходить, чтобы подышать свежим воздухом или дать себе нормальную физическую нагрузку, которой он никогда не получал внутри пещер. С благословения монахов он минимум раз в месяц несколько дней проводил в глуши. В эти периоды он тоже медитировал, взбирался на горы даже в разгар зимы, даже вопреки переменам климата, которые делали зимы более суровыми, вопреки лесным пожарам и засухам в других частях мира.

Думая об этом теперь, Ревик слегка тоскливо вздохнул.

Может, ему пора на очередную вылазку.

Было бы здорово сейчас находиться там, где реки и водопады полны, а растения бурлят новой жизнью под солнцем поздней весны.

Он следовал за более низеньким мужчиной по поворотам и изгибам туннеля, пока до него не дошло, что они идут в общие зоны, которые часто использовались как импровизированные приёмные, когда не были заполнены общающимися монахами.

Когда Тулани сделал последний поворот перед тем, как стены пещеры раскрылись в более просторное помещение, Ревик осознал, что монах привёл его в наименее используемую из этих комнат. Это была огромная, древняя по ощущениям пещера, которая раньше служила залом для медитации, пока они не перенесли это в меньшие участки пещер.

Ревик с неким изумлением скользил взглядом по каменным стенам, вспомнив, что это одно из его любимых мест во всем Памире. Что-то в остатках света, цеплявшегося к этим стенам, притягивало его, открывало его свет. Тут было что-то знакомое, не совсем успокаивающее, но окутывающее его ощущением…

Ну, семьи.

Он чувствовал здесь ощущение семьи… будто здесь ему самое место.

Такого он никогда не испытывал за пределами этих стен.

Его глаза остановились на выцветшей фреске, которую кто-то давным-давно нарисовал на почерневшем от огня очаге, наверное, за тысячу лет до его рождения.

Он осознал, что смотрит на фигуру выше всех остальных.

Она была вся в белом. В одной руке сжимала пронизанный молнией посох.

Одна её босая ступня покоилась на Земле, вторая — в небесах. Посох извергал золотистый и белый свет в небеса, формируя арку соединённого света, тянувшегося от Земли до мерцающего, глубокого золотистого моря, окружённого тёмно-синими облаками.

Фигура была одета во всё белое.

Она в одиночестве стояла на фоне ночного неба.