Более того, в этом ядре нечего было ненавидеть.

Нечего осуждать или пытаться исправить.

Оно просто было.

Оно существовало.

Оно также абсолютно и бесповоротно ощущалось как он.

По крайней мере, пока что этого было достаточно.

Пока что целью было установить связь с той частью себя. Ревик осознал, что чем больше он делал это, тем больше терял истинный интерес к своему прошлому… и даже к себе. Все те истории просто переставали казаться ему такими интересными. Они также переставали говорить ему многое о том, кем он был, в хорошем смысле или в плохом.

Здесь мир казался более крупным.

Слишком огромным, чтобы тратить его на незначительные сожаления.

Иногда казалось забавным, что ему потребовалось это (сидение в клаустрофобной пещере), чтобы мир для него открылся. Здесь он чувствовал себя странно свободным от всех оков, что он наложил на себя, на свою жизнь, на то, кем он способен быть, на будущее мира. Здесь всё это казалось всего лишь бредом.

Такое чувство, будто по-прежнему могло случиться что угодно.

Такое чувство, будто потеря надежды — это всего лишь ещё одна иллюзия… ещё одна ложь во тьме.

Когда Ревик наконец открыл глаза и поднял взгляд, он обнаружил, что Тулани стоит в дверном проёме и улыбается ему. На старом монахе, как всегда, были надеты сандалии и песочные одеяния, а его длинные тёмные волосы были сцеплены заколкой у основания его черепа.

Ревик поморгал, чтобы прояснить зрение, потёр шею сзади, затем перенёс вес тела на бёдра, чтобы размять ноги и ступни.

— Приношу свои извинения, брат, — сказал он, улыбаясь Тулани. — Долго ждал?

— Недолго, нет, — сказал другой, улыбаясь в ответ. — Нет нужды извиняться, друг мой.

— Тебе что-то было нужно? — вежливо поинтересовался Ревик.

Тулани кивнул, и его улыбка сделалась теплее.

— К тебе посетитель, брат.

Улыбка Ревика впервые дрогнула, но скорее от удивления.