— Какой ещё ребёнок? Ты сошла с ума? Ты чём думала?

Эмбер не получила поддержки от семьи — она была к этому готова, как-никак, это рушило их планы на её блестящее будущее великого учёного. Но он… Адриан её ошарашил. Внутри всё оборвалось, в сердце точно всадили нож. Ком подкатил к горлу, а слёзы невольно навернулись на глазах. Но она держалась.

— Я? Может, мы? Ты тоже участвовал, — осадила она, собрав всю жёсткость в кулак, надеясь поставить нерадивого будущего отца на место.

— Ты знаешь, что с этим делать. У меня всё.

— И ты вот так вот спокойно уйдёшь? Куда ты?

Но Адриан ничего не сказал. Он просто ушёл, оставив Эмбер одну во дворе у дома.

Трава лишь раз еле слышно колыхнулась от едва заметного порыва ветра.

Глава 24

Глава 24

Лёгкость. Невесомость и лёгкость. Ничего вокруг не было, но в то же время было всё. Небо градиентом втекало в то, что с трудом кто-то смог бы назвать землёй. Ощущалась её поверхность как что-то одновременно мягкое и жёсткое, но при этом как то, чего вовсе не существовало — тело парило. Но Она делала шаги. В никуда. Эхо звёзд — Она точно знала, что это, хотя не до конца понимала, откуда — доносилось до её ушей. Если это восприятие можно было назвать слухом, конечно.

Ничего не играло существенной роли, но в это же время всё казалось невероятно важным.

Где она?

Кто она?

Как здесь очутилась?

Воспоминания продолжали убегать прочь, сливаясь вдали с тем, что могло полноправно назвать себя скоплением звёзд. Свет смешивался с тёмной материей, образовывая сверкающие густые облака, парящие и тающие в бесконечности. «Что это всё такое? Что это значит? Откуда я? И кто? Зачем я здесь? Кто меня привёл в этот мир? Зачем он меня привёл в этот мир? Я могу уйти? Я должна остаться? Почему ты молчишь?»

Но ответа не было. Были только потоки золотого света, растекающиеся во мраке бескрайнего холодного ничего. Бесконечная пустота, обрамлённая лишь искажённым восприятием того, кто её видел и ощущал.

Звёзды рождались и умирали. Магия вспыхивала вместе с ними, в их металлических плотных сердцах, а после растекалась в пустоте в вечности.

«Проснись!» — чей-то голос. Голос в пустоте. Он не должен звучать. Голос в сознании? Но это говорила не Она. Она могла только задавать себе и пустоте вопросы, но здесь ей чётко отдавали суровый приказ. И вот снова: «Проснись! Очнись!»

Но кому было дело до её сна? Кому-то есть дело до неё?