— Что ж, — говорю я, смех поднимается над моими словами, я вытираю слёзы, прилипшие к ресницам, — это удобно.

Селия тянется ко мне.

— Можно мне?

Я смотрю на свои руки, где грязь прилипла к кусочкам кожи, оторванным Часовыми. Рана на моём лице саднит, засохшая кровь трескается, отслаивается и снова кровоточит.

Я киваю.

Она кладёт одну руку мне на плечо, другую — на область сердца и что-то напевает себе под нос. Я смотрю на свои руки, как порезы медленно исчезают, новая кожа пузырится в трещинах. Это напоминает мне о затирке, которую мама использовала, когда меняла плитку в ванной.

Я провожу рукой по новой коже, по перламутровым шрамам.

— Спасибо.

Она улыбается

Ресницы Генри трепещут.

— Винтер.

Селия смотрит на меня.

— Похоже, ты ему понравилась, моя дорогая.

Мои щёки горят.

Генри делает глубокий вдох, его глаза сияют.

— Что случилось?

— Мы сделали это, — говорю я. — Джо мёртв.

Это слово — мёртв — эхом отдается в моей голове. Мёртв, то есть я никогда его больше не увижу. Мёртв, и его бессмертная жизнь, которая была такой неизменной всего двадцать четыре часа назад, была безвозвратно уничтожена.

Он сам себя подвёл к этому. Он это заслужил. Не имеет значения, что он кого-то потерял, что у него были на то свои причины. У каждого есть свои причины совершать ужасные поступки, если они только думают о них достаточно долго.