Увидел Хожий, как птицы через Огневку народ гонят, почуял неладное, обернулся соколом да в колхоз полетел. А там беда нежданная: Аксюта Глашу прочь прогнала. Бросился Хожий в рощу, на полпути к полянке их заветной милую свою нашел: лежит ничком на траве-мураве, на слова его не отвечает, только следы от слез на щеках бледных. Принес он ее к костру, умывал водой ключевою, долго целовал да звал ласково, насилу дозвался, в чувство привел. Очнулась Глаша, плачет:

– Уйдем в царство твое, милый! Сейчас уйдем, нет мочи до Купалы ждать!

Хожий ее обнимает, колдовством своим успокаивает:

– Уйдем, коли согласна ты, в Купалу, а раньше никак нельзя, не пройти тебе туда.

– Отчего же не пройти? – плачет Глаша, слова Сашкины да Аксюткины все вспоминает. – Не нужна я здесь никому, все прочь гонят, сестре родной и той не мила больше. Забери меня к себе, буду век тебя любить да любую волю твою исполнять.

Схватил Хожий ладони ее нежные, поцелуями их покрывает да шепчет:

– Да что же ты говоришь такое, милая моя! Это я для тебя все исполню, что ни попросишь, любить больше царства моего буду. И рад бы я сейчас взять тебя на руки, унести прочь от людей неблагодарных, да только, пока не выпьешь ты отвара из цветка папоротника, закрыта тебе дорога в мир мой. А цветок этот один раз в году в ночь на Купалу цветет. И лишь рука девицы непорочной сорвать его может, другому же никому не дастся, прахом рассыплется. Оттого и жду я Купалы, каждую секундочку считаю, дни и ночи тороплю.

Прижимает он милую к себе, целует.

– Не плачь, Глашенька, не горюй, любимая! Так уж испокон веку повелось, что ведьм да ведунов народ не любит, хоть те им добро и творят. Не думай о них, не суди строго, боятся люди того, чего понять не могут, силе колдовской завидуют. Такая природа человеческая, вечно мы от нее страдаем, ничего уж тут не поделаешь. Недельку одну потерпи, Глашенька, а не хочешь людей видеть, так по лесу да полям гуляй, цветам и травам радуйся. Уж они, да птицы, да звери лесные, как мать родную, тебя любят. Они твоей силе не позавидуют, не испугаются ее.

И хорошо Глаше в руках любимого, а все сердечко о словах сестриных болит, все слеза нет-нет да и скатится из глаз. Долго утешал Хожий невесту свою, про красоты царства своего рассказывал, царицею звал. Перестала Глаша плакать, к ручью ушла. Умывалась водой родниковой, оттирала руки мхом да все шептала, что не вернется к людям, одним зверям да птицам помогать будет, а люди пускай своим умом живут, коли не люба она им. Наконец поднялась от воды свежая да румяная, только глаза уж не светятся изнутри, нет в них тепла да ласки, точно вместе с болью и обидою смыла с себя что-то сокровенное, да сама того и не заметила.

Унялась Аксюта к вечеру, образумилась, поняла, что натворила, до темноты на каждый шорох за ворота выбегала, сестру высматривала, да не идет Глаша ночевать.

– Не бегай зря, уж поздно, не воротится Глафира сегодня, – говорила ей бабка Агафья да в дом уводила.

– Почему же не воротится? – шептала Аксюта да все прислушивалась, не идет ли.

Бабка сперва бранилась, но сама же успокаивать ее умаялась:

– Она вторую неделю уже в роще ночует, так чего ж вдруг теперь заявится? Спи ложись, утром поглядим.

– А утром воротится? – не унималась Аксюта. – Правда ведь воротится? Она всегда поутру возвращается.

Не вернулась Глаша ни на следующее утро, ни через, и Глеб в колхозе не показывался. К обеду второго дня не вытерпела Аксюта, пошла к роще. Долго у березок бродила, сестру звала, плакала, но в лес шагнуть не решалась. А как собралась с духом, откуда ни возьмись бабка Агафья появилась да домой ее уволокла.

На другое утро пришли из деревни с дорогими подарками да поклонами ведьме почет оказывать, а как узнали, что случилось, к роще направились. Посмотрели колхозные да следом пошли. Полдня в березняке все бродили, Глашу выкликали, но все впустую. Оставили подарки под березками, поплакали, повинились друг перед другом, да делать нечего, ушли.

Только страшно Ведьминой роще без ведьмы, привыкли все, что есть она на деревне, как жить без нее, не знают и знать не хотят. Собрались в колхозе и свои, и деревенские, принялись думать да решать, как ведьму из рощи вызвать. Видать, крепко на них она обиделась, ни услышать, ни увидеть их слез уж не хочет. Дотемна промучились, так ничего толкового и не придумали. Один пастух старый, как расходиться все стали, вдруг как встанет да как скажет:

– А попробую я ведьму нашу из лесу выманить да к людям назад воротить. Только обещайте впредь ее уважать да никаких обид не чинить.

Клялись все да божились, что и мысли обидной о ней ни у кого не будет. Как же можно плохо думать и говорить о Глашеньке, она же добрая такая, отзывчивая, слова дурного никому не сказала. Век обещали в ноги кланяться да за каждый взгляд ее благодарить. Обступили старика, вызнать пытаются, как будет он ведьму выманивать, а тот только и велел назавтра никому, кроме Аксюты, на луг не ходить да не караулить его, иначе не выйдет Глаша.

На том и порешили.

Глава 25

Глава 25

Третий день Глаша из рощи не выходит, полянку заветную не покидает, но не рад тому Хожий. Милую его точно подменили: была ласковая да веселая, стала хмурая да сердитая, ни землянике лесной, ни солнышку, ни песне птичьей не радуется, сидит целыми днями над ручьем, глядится в него, камешки на дне перебирает, отражению своему одному и улыбается. Зовет Хожий любимую по лесу погулять или крылья расправить – не хочет ничего, а как подойдет да обнять пытается, руку его с плеча смахивает, точно обижена на что. Вчера еще любила Глаша, когда он гребнем резным косы ей расчесывал, а теперь не дает к волосам и прикоснуться, шипит, точно кошка. Ягоды не едятся, солнце глаза слепит, цветы запахом раздражают – что ни сделает Хожий, все не любо Глаше, все не по сердцу.

Сперва думал, по сестре она тоскует, звал хоть пролететь над колхозом, посмотреть, пасет ли Аксюта козочку бабкину, не сняла ли обережек от водяного, да Глаша все головой качала, не желала сестру видеть. На второй день обрадовался было Хожий: Аксюта сама к роще пришла, долго ходила у березок, звала сестрицу, плакала, прощения просила. Знал Хожий: любит Глаша сестру пуще самой себя, как бы ни обижалась, не сможет прогнать, оттает сердечко. А Глаша послушала, нахмурилась, рукой махнула – зашумела роща, плотно встали стволы высокие, закрыли дорожку травы густые, не пустили Аксюту.

На другой день народ из деревни приходил и тоже ласково, жалостливо просил, каялся, дары богатые приносил. Но не подняла глаз ведьма молодая, не откликнулась, точно сердце ее камнем вдруг обернулось.

Хожему бы радоваться, что милая его о людях не тоскует больше, только неспокойно на душе: полюбил он Глашу за смех яркий, за огонек озорной в глазах, за нрав живой да за сердце доброе. Хоть и звал ее с собой уйти, а больше всего боялся, что станет она, как и все в мире его, холодной да печальной, что смолкнет смех ее, утихнут песни девичьи. Но раньше беда пришла, не успела Глаша порог царства его переступить, сковала ей сердце боль незаслуженная: родная сестра, последняя зацепочка в этом мире, отреклась, прочь прогнала. Но что взять с ребенка неразумного: не знает, какую силу на этом берегу любое слово имеет, крикнула глупость с перепугу – и отрезала сестру от мира человеческого. Трудно ниточку обратно натянуть, коли не поможет кто, Аксюте самой не управиться, а милой его без людей нельзя, уж понял это Хожий. Одна надежда теперь на седого пастуха.

А Глаша все взгляд от ручья оторвать не может. Опустит руку в воду, чудится ей – на пальцах кольца драгоценные так и переливаются, вынет руку – нет ничего. Сперва просто любопытно было, потом сердиться стала, сидит весь день, хоть одно колечко достать пытается, а они в воду соскальзывают с пальцев, стоит только руку высунуть. Раз рассердилась, хлопнула ладонью по воде, полетели на лицо да на волосы брызги свежие, звонкие, а как разошлась рябь, видит Глаша: в косе, что венком вокруг головы уложена, блестят бриллианты мелкие, в ушах серьги, точно светом луны налитые, на шее ожерелье сверкает. Рукой прикоснется – нет каменьев, по волосам ладонью проведет – вода одна. Стала примерять набор, что Хожий ей дарил, да он и в подметки не годится тем чудным драгоценностям, что в ручье прячутся. Сорвала серьги и кулончик смородинный, хотела и колечко снять, да птицы отвлекли.

И ночами не спит, все про драгоценности из ручья думает. Гладят ее руки любимые, целуют губы желанные, да все не в радость, об одном только и думает. И задремать Глаша пытается, а перед глазами все камни под водой сверкают, и шепчет голос переливчатый, что не в ручье они, а в реке, у самой стремнины. И будто идет она, тянет руку к ним, но сокол с неба прилетает, хватает ее да прочь уносит. Проснется, прижмется к милому покрепче, а сон уж не идет. Иной раз и хочет у Хожего про драгоценности эти спросить, да посмотрит, какой он хмурый ходит, так охота говорить и пропадает.

На четвертое утро собрался Хожий дело исправлять, поцеловал милую и отправился в колхоз. Ничего не ответила Глаша, холодно ласки его приняла, не обняла, глаз не подняла, а как ушел, к реке бросилась – каменья драгоценные искать.