Долго по берегу босая гуляла, косу в руке теребила да все на воду глядела. Мутно в голове, точно туманом затянуто, иной раз сердечко встрепенется испуганно, поднимет Глаша голову, на птиц посмотрит, сама себе удивится, что стоит у реки, да только голос переливчатый все шепчет, все зовет в воду. И снова Глаша глаза опускает, видятся ей под водой камни драгоценные, и чем ближе к стремнине, тем крупнее да ярче, а руку протянет – нет ничего, ил один. В топкие места забрела, лужицы глубокие от ног босых остаются, по следам этим нетрудно Хожему будет узнать, куда невеста его ушла, да как бы поздно не стало.

Манят камни со дна речного, шепчет волна, к ногам ласкается, идет Глаша по илу скользкому, глаз от воды не поднимает, уже по пояс зашла, а все от камней драгоценных взгляда оторвать мочи нет. И руки уж сами ко дну тянутся, точно во сне дурном, наклоняется Глаша, косу в воде мочит, не замечает ничего вокруг. Вдруг зазвенел над рекою воздух, разорвала шепот речной дурманящий песня рожка пастушеского. Вздрогнула Глаша, выпрямилась, глядит – стоит по грудь в реке, ноги в иле вязнут, в растениях водных путаются, а из-за поворота волна высокая катится, того и гляди с головой укроет да к водяному утащит. Испугалась, милого зовет, но не слышит он, далеко больно, только водяной смеется из омута и шепчет:

– Не уйдешь теперь от меня, красавица, не достанешься брату, век русалкой моей будешь.

Дернули водоросли за ноги, распахнулись пески речные, накатила волна, да успела Глаша колечко на пальце повернуть, вырвалась из реки, взмыла в небо соколихой белой. Забурлила река, захлестала руками-волнами, а не дотянуться уже, не схватить. Высоко поднялась Глаша, в облака спряталась. Одурманил водяной проклятый, саму в руки к нему идти заставил! И как только очнуться да крылья надеть успела! А рожок на лугу все играет мелодию знакомую, так и хочется подпевать.

Осмелела, спустилась на траву от берега подальше, а там дядька Василий, пастух старый, в тенечке под деревцем на рожке играет. Глаша за кусточком спряталась, девицей обернулась, сидит, слушает да косу мокрую расплетает. Вдруг звякнуло что-то глухо, упало в траву. Глядит Глаша: на ленту ее связка ракушек, словно бубенцы мелкие, прицеплена, они и звякнули. И как раньше не замечала? Отцепила Глаша их от ленты, и туман в голове точно ветром развеяло: сидит на лугу, сама не поймет, как забрела так далеко. Помнит Глаша, что на Аксюту обиделась и в рощу сбежала, а дальше путается все в мыслях. То ли говорила она Хожему, что с ним уйдет, то ли хотела только сказать… То ли приходили к роще деревенские со словами добрыми да ласковыми, то ли приснилось ей… И все камни какие-то в ручье разглядывала да шепот чей-то слышала. Так вот как водяной дурман на нее нагнал! Ракушки свои в косу ей вплел, через них видения насылал и нашептывал, едва к себе не заманил. Спасибо дядьке Василию, вырвал из дурмана.

А пастух тем временем рожок отложил да гусельки взял, а сам с коровами беседует:

– Видели, какая пташка к нам музыки послушать прилетела? Мы уж не чаяли увидеть ее, думали, вовсе Хожий к себе увел, да вот рожок дедов, знать, и оттудова слышно. Может, и гусельки по нраву ей придутся.

Задел струны звонкие, прокатил по ним аккорд, прислушался, подкрутил там-сям да заиграл наигрыш старинный.

И от звуков этих у Глаши мед по жилам так и хлынул, так и рвется наружу слезами горючими. Вспомнила мелодию, что на пасеке дед Яков любил насвистывать. Лежала она тогда на крылечке, нежилась под солнцем, травинку жевала да слушала, и представлялось маленькой Глаше, точно птицей она летает в небе над деревней, над рекой да за поля колхозные на запад. Прилегла и сейчас под кусточек, зажмурилась, и то ли снится, то ли дурман какой снова: будто летит она над деревней и видит, как Аксюта на лугу козу пасет, а сама все в сторону рощи глядит да слезы утирает. Бабка Агафья к небу голову подняла и вздыхает тяжко: улетела, мол, соколиха молодая, теперь уж не воротишь. А у Яхонтовых тетка Варвара в бреду мечется да все спрашивает у Сашки, не вернулась ли Глаша.

И ускорить бы мелодию горькую, пролететь бы над всем этим, глаза зажмурив, да дядька Василий не торопится, растягивает наигрыш. Всю душу Глаша измаяла, все слезы выплакала, а вместе с ними и дурман злой, что сердце едва камнем не сделал, смыла. И про сестру младшую вспомнила, которую беречь обещала, и про тетку с дядькой, что против всей деревни ради нее пошли, и про народ деревенский, что и в самом деле одумался да со словом добрым к роще приходил.

А пастух другую песню затянул, светлую да нежную, про двух сестер, и не сразу заметила Глаша, как стал ему голосок тоненький подпевать. Очнулась Глаша, голову подняла, глядит – сидит одуванчик ее подле пастуха, головку повесила да в руках что-то теребит, а коза к ней лезет: то косу жевать примется, то в лицо лизнуть норовит. Отмахивается Аксюта и все в руках что-то катает, разглядывает. Тихонечко подползла Глаша поближе, смотрит – а сестра в рука браслетик теребит, что Глаша ей плела, и так и сяк ниточки перекрещивает, доплести пытается, да все не выходит. Присела Глаша рядом, за пальчиками маленькими следит. Одну ниточку Аксюта верно кладет, другую поверх, а третья все путает…

– Не сюда ее, Аксюш, понизу пусти, под вторую, в петельку.

Попробовала Аксютка – получилось, завязался узелочек, новые ниточки подхватила, быстро-быстро пальчиками заработала, в три минуты браслетик доплела. Потом вдруг подскочила резко, браслетик через сестрину голову перекинула да зашептала:

Схватила Глашу ручонками, держит крепко-крепко, ноготочками маленькими так и впивается в запястья сестрины.

И совсем светло у Глаши на душе стало, и обида забылась, словно рассыпалась. Обняла Глаша сестру, прижала к себе, та носом захлюпала, захныкала:

– Глупостей я наговорила с перепугу, а ты и поверила! Ну как я тебя прогоню, Глаша? Ну куда я без тебя!

Прижимает Глаша сестру к себе, волосы льняные между пальцами заплетает. Уже и не понимает, с чего так обиделась, сама же не хотела Аксютке колдовство показывать, знала, что напугается одуванчик ее маленький. Нет, не оставит она ее одну, не уйдет прочь: обещала беречь – так сдержит слово.

Аксюта все не пускает сестру, вцепилась в нее да к колхозу тянет. Так в обнимочку к бабке домой и пошли. Остановятся, обнимутся крепче, слезы утрут друг другу, а коза за веревочку дергает, стоять не дает – так и пришли, не понять, кто кого привел.

Не сразу понял Хожий, что за напасть милой его сердце заморозила, да не туда и полетел беду избывать. Только поднялся от колхоза, налетели птицы, закричали, что брат его Глашеньку к реке заманил. Быстрее ветра помчался Хожий, вот уже река под крылом змеится, а посреди реки милая его стоит, низко так склонилась, того гляди волной захлестнет. Ринулся вниз, да не поспел: поднялась волна выше леса, вмиг не стало ничего! А как отступила вода, видит – соколиха белая уж над берегом кружит, сама, незнамо как, с водяным совладала. Проводил Хожий милую до луга, где дед Василий на рожке играл, дождался, пока Аксюта ее схватит да в колхоз поведет, а сам вернулся к реке брата к ответу призывать.

Никто не видел, как сошлись два брата у реки, как гнал старшой меньшого за дальние моря, покуда мать того под подол не упрятала. Долго гроза над океаном волну трепала, долго в гневе расшвыривал Хожий брызги соленые, сотрясал покои мачехины, да не пустила она его, не отдала пасынку кровь родную на растерзание. К вечеру остыл Хожий, подуспокоился и назад устремился, где ждала его любимая.

Рад был весь колхоз, что Глаша воротилась, обнимать ее бросились, целовать, дед Евграф с чердака гармошку достал, старушки платки цветастые из сундуков повынимали. А к ночи из Огневки да Ведьминой рощи люди пришли, в ноги Глаше кланялись, подарки приносили, прощенье вымаливали да впредь почитать ведьму обещались. И дядька Трофим с теткой Варварой здесь же, и Сашка с Егором – все живы-здоровы.

Развеселился народ, пляски, песни устроил – Глашу величать да Купалу встречать. Принялись костры жечь, хороводы водить. Улучила Глаша момент, когда жарче всего костры разгорелись, достала из кармана связку ракушек да в огонь бросила. Несся мимо цветной хоровод, за песнями веселыми не слышал никто, как закричали ракушки голосом человеческим, не видели, как поднялся дым едкий да в небо умчался. Одна Глаша это приметила да сокол золотой, что над рощей кружил без устали.

Развеялся дым черный, и сразу праздник в сердце Глашино ворвался, увидела ясно и народ пляшущий, и огни яркие на лугу, и звезды, что все небо до горизонта вызолотили. Запрокинула Глаша голову, руки вскинула, рассмеялась радостно, как ни разу здесь не смеялась. Отозвалась роща счастливым птичьим пересвистом, брызнули звезды с неба теплым летним дождиком, взметнулись искры рыжие к самым верхушкам березовым, ветер ленту голубую подхватил и туда же, к небу высокому тянет. А там, в вышине, над праздником, сокол золотой кружит да на милую свою смотрит. Протянула Глаша руки к нему, смеется заливисто, кружится по лугу. Вот она, ночь Купальская, что так ждали они, каждую минуточку поторапливали! Вот она, деревня, что ведьму молодую непросто и не сразу, а все ж приняла! Вот люди, молодые да старые, парни да девушки, родные да чужие совсем, – все радуются, солнце кострами высокими славят! Смотрит Глаша, голову задрав, на сокола золотого, и взлететь к нему хочется, и песня веселая стоять на месте не велит, ноги сами так и пританцовывают. Отчего милый к ней не спускается? Отчего танец с ней не разделит? Не помешает им больше ни ведьма старая, ни водяной, так чего же он кружит, точно ждет чего?