– Больно ты мне нужен!
Пинаю банку водоэмульсионки, ругаюсь и падаю, хватаясь за ушибленный палец. Так громко вою, что мой визг легко можно принять за сигнал бедствия. Ощущение, будто я была босиком, а не в ботинках. Падаю на пол, задираю до колена подол платья, так, что он скатывается по бедру до живота, и жалобно хнычу от нестерпимой боли. Баюкаю ушибленную ногу и только теперь замечаю, как истончился кожзам на старых любимых ботинках. Там фактически дырка и видно бежевый гольф. Как я не заметила, что обуви кранты?
Какая же я жалкая! Господи, это финиш.
– Что с тобой?
Я замираю, прислушиваясь к шагам, и сначала думаю, что ко мне пробрался Колчин. Но нет. Запах и тепло совсем другие. Я не понимаю, как героини в кино могут не узнать в темноте человека, это же очевидно даже издалека.
– Костров?
Костров.
Сидит с недовольным видом прямо напротив и уже даже трогает мою ногу. Я не заметила, что он догнал меня? И проник в квартиру? И даже успел сесть рядом?
– Ты откуда?
– За тобой шел.
– Зачем?
– Чтобы от ярости на людей не начала нападать. – Он пожимает плечами, как бы подтверждая, что нападения на людей – это как раз то, что я от ярости делаю по вторникам. – Кажется, ноготь задела.
Я его не слушаю, но помогать не мешаю. Молча слежу за длинными пальцами, которые осторожно снимают мой ботинок. Костров берет за резинку бежевый гольф и тянет его вниз, потом дует на ушибленный палец, а меня от этого действия расщепляет на мелкие кусочки. Невозможно оторвать глаз, потому что он настолько осторожен, словно я от одного неловкого жеста пеплом рассыплюсь по комнате.
Комната. Она не так уж и плоха. Нет, мне не тошно. Все тут нормально, и кружево теней на стене красивое.
– Как так, через ботинок, – вздыхает он, будто я не себе палец ушибла, а ему. – Хотя вроде все на месте. – Он крутит мою ногу, снова дует на палец.
Я перестаю дышать. Внутри все скручивается в узел, который мешает даже шевелиться. Костров продолжает держать мою ногу на весу, свободной рукой берет ботинок и рассматривает дырку на носке.
– Хана ботинкам. Другие есть?
Костров настоящий дьявол с невинными глазами. Возможно, он сам не понимает, что делает, но его пальцы гладят мою ступню. Невесомо. Или я себе это выдумала?
Выдумала. Да, точно выдумала.
Но он опять начинает дуть. Потом наклоняется и оставляет –
Я не могу терпеть, протягиваю руку и касаюсь его волос. Они жесткие, поэтому, видимо, торчат вверх красивыми вихрами. Могу представить, что он их специально так укладывает. Мне нравится густота и то, что можно зарыться в них пальцами, почувствовать тепло кожи. И так легко увлечься. Я спускаюсь до самой шеи, к плечам. Наклоняюсь и утыкаюсь лбом в его затылок, вдыхаю запах волос. От них яблоком и миндалем не пахнет. Обычный запах шампуня, что-то ментоловое, должно быть. Зарываться носом в его волосы приятно до вновь накатывающих на глаза слез.
– Больно? – спрашивает он и отстраняется.
Я злобно щурюсь, чувствуя себя хищником, у которого опять отбирают жертву. Невозможный человек! Вскружил мне голову! Манит и забирает назад только что предложенное.
– Не знаю. Мне кажется, у меня болевой шок.
– Не думаю. – Он улыбается, отодвигаясь от меня дальше, а я крепко сжимаю челюсти. – Не смотри на меня так.
Он смеется. Он смеется надо мной. За что мне все это?
– Как?
– Как будто я забрал у тебя последний кусок хлеба.
И он снова возвращается, а я успеваю запрокинуть голову в ожидании его прикосновения к щеке. Предвижу это по движению пальцев.
Он останавливается совсем близко, рука и правда тянется к моему лицу, и я уже думаю, что он отстранится. Но кончики пальцев все-таки касаются щеки, и в этих местах словно загораются крошечные лампочки разноцветной новогодней гирлянды. Пираньи пару минут назад закончили терзать солнечное сплетение, теперь оттуда по телу разливается жар, а в сердце горят костры.
– Не понимаю, – бормочет он, тянется второй рукой и касается другой щеки. Устраивается удобнее, рассматривая мое лицо, поворачивает его и так и эдак.
Я не дышу, клянусь. Просто покорно жду, когда мне позволят наброситься на добычу. Мне так это нравится. Быть и ниже и выше одновременно.
Я никогда никого не соблазняла и никогда никого не хотела так – пусть даже безответно, зато безусловно! Вообще никогда не верила в безусловную любовь. В любовь к рыбкам, птичкам, муравьиным фермам, даже наглым кошкам, которые никак не отвечают взаимностью, а только шипят из-под дивана. Но вот теперь чувствую помешательство на объекте, абсолютно не отвечающем никаким теплом.
В горле сохнет, а больно бьющееся в груди сердце горячо сжимается от этой мысли.
– Чего не понимаешь? – шепчу я ему.
Дыхание касается его запястий, и он ежится – чувствует меня.
– Тебе нужна помощь, – выдает он уже сухо и встает.
– Костров! – Тихо ворчу, но киваю. – Хорошо, помогай, раз нужно.
Он долго смотрит мне в глаза сверху вниз, и в какой-то момент мне кажется, что снова сядет рядом. И я точно не выдержу, если он сделает это и потом опять уйдет. Прикую его к батарее!
– Аптечка? – слышу над головой.
– В ванной, наверное. Я тут не знаю ничего… Или на кухне.
Он уходит, и все рассыпается. Я обнимаю колени, утыкаюсь в них носом. Узор на стенах становится отчетливей, закат еще ярче. И последние его лучи рассеиваются по голому бетону.
Глава 19
Глава 19
Глава 19– Нашел.
Тимур возвращается в гостиную, атмосфера снова становится прежней, будто он никуда не уходил.
– Ты проклятие какое-то, – ворчу я ему.
Костров только поднимает брови, и мне хочется стонать оттого, какой он в этот момент хорошенький. С раскрасневшимися щеками Тимур напоминает мне не Капитана Америку, а Седрика Диггори из «Кубка Огня» – такого лохматого подростка-старшекурсника. И пока я размышляю, кто бы кого победил: Капитан Америка с щитом из вибраниума или Седрик с волшебной палочкой из ясеня, – меня безбожно терзают. Костров обрабатывает мне палец хлоргексидином и бинтует.
– Я бы в травму съездил, но могу предложить только такси. Мой водитель не в форме.
Я лишь смеюсь и прячу лицо в коленях.
– Я думаю, что ноготь почернеет и отрастет, там ничего особенного, но если бинт тебя успокоит, то вот. Я сделал все, что мог.
– Ты меня обидел, – шепчу я ему и сама от себя прихожу в ужас. Что за откровения?
Костров аккуратно завязывает бинтик, рассматривает результат, потом встает и, пока я не успела возмутиться, просовывает одну руку под колени, а второй придерживает спину.
– Ты меня понесешь на руках?
– Да.
– В травму? – Я шучу, но говорю так тихо, что можно и не понять.
– Нет, на диван, – так же тихо отвечает он, глядя мне в глаза.
– А у меня его нет. – Я киваю на комнату с голыми стенами, полом и банками краски. – Мне стало противно, и я все выкинула. Есть кровать.
– Ну пошли, – вздыхает он и несет меня, инвалидку, в спальню.
Комната захламлена коробками. Все, что было в микрогостиной, оказалось расставлено вокруг двуспальной кровати и частично на ней. У меня просто не было места, куда все это деть на время покраски стен.
– Как ты смогла выкинуть диван? – Костров щурится, все еще держа меня на руках. Он стоит в проеме и не двигается с места.
– Дала объявление, что отдам за самовывоз.
Костров улыбается мне, будто я только что решила нерешаемое уравнение.
– И кто-то приехал и…
– …и забрал.
– И ты не платила грузчикам, чтобы вывезти что-то на свалку, а…
– …а отдала это.
– Гений! – Тимур притягивает меня, чтобы поцеловать в висок.
Ненавижу его! Нельзя быть таким чувствительным, нежным и одновременно с тем отстраняться, ломаться и строить из себя святого.
Костров сажает меня на кровать, пододвигает к ней одну из коробок, проверяет, что внутри, и садится сверху.
– Там? – испуганно интересуюсь, подозревая худшее.
– Книги про Мефодия Буслаева.
Ну разумеется, вот и худшее. Мои щеки заливает краска, и я кашляю, чтобы скрыть неловкость. Достаточно паршивый метод, если кто-то сомневался.
– Это не то, что…
– Не то, что я подумал, точно.
Он опирается локтями о колени и, склонив набок голову, изучающе смотрит на меня. Серьезен и мрачен, гад, как обычно.
– Я тебя обидел?
– Да.
– Чем?
– Начну сначала. – Я усаживаюсь поудобнее, собираясь перечислять целый ряд претензий. – Ты сказал, что я сама впустила Колчина тем вечером, и даже не выслушал меня. Так вот, это не так. У него был ключ, и я понятия не имею откуда. Скорее всего, с тех времен, когда он два года назад менял замки перед моим переездом. Возможно, забрал себе один из дубликатов. Я никогда не задумывалась об этом.
– Прости. – Тимур пожимает плечами.
– Ты поступил как те люди, что говорят, будто женщина сама виновата в нападении и домашнем насилии. Это ужасно!
– Я пересмотрю свои взгляды. – Он улыбается. – Но я по-прежнему считаю, что, если кто-то нуждается в защите, он должен сам себе ее обеспечить.
– Но…
– И первый встречный одногруппник – не выход. Он может этого просто не хотеть.
– Я поняла тебя.
– И тебе могло не повезти.
– Я поняла. – Улыбаюсь лишь сильнее и тычу пальцем ему в грудь. – Но я выбрала тебя, возможно, не случайно.