– Вы вот прям точно просто друзья? – шепчет Яна, глядя в окно.

– Ну вот если прям точно… – нерешительно начинаю я.

Оля и Аня заваливаются спустя три часа, чтобы попрощаться и поехать домой. Они обе заплаканные, но уже совсем не злые. Аня смотрит на меня почти с сожалением. Хоть что-то новое. Мне кажется, что лед тронулся наконец. И становится тепло на душе.

То, чего мне так не хватало. Три часа с Яной и Леной в разговорах взахлеб выворачивают наизнанку, и я честно делюсь тем, что у меня внутри, и говорю о многих вещах. Так странно обсуждать свои страхи прилюдно, разбирать каждый из них на детали. Проговаривать и слышать в ответ, что я не одна такая. Что никто ничего о своей жизни на самом деле не знает. Я говорю: кажется, единственное, что я люблю, – это кино и швейная машинка. Старушка и гипсовый кот Персик. А слышу, что Яна до чертиков боится брака и совсем к нему не готова. Лена мучается от синдрома самозванца и смелая только в сети – в жизни же двух слов связать не может и вот-вот погрузится в депрессию: последние полгода боится выходить из дома.

Проблемы, оказывается, есть у всех.

И я нормальная. Вообще-то даже не самая потерянная. У меня есть не так уж и мало – Костров, например. Вспоминаю про это и зависаю у окна, глядя, как он там сидит за столом с ноутбуком, то и дело поглядывая на мои окна.

– Ась! – Аня заставляет к ней обернуться.

– М-м?

– Мы пошли.

Вижу, что девочки уже оделись, как будто я выпала не на минуту, а на целый час.

– Нас Оля развезет по домам.

Как только про нее заходит разговор, Оля машет ключами и улыбается мне:

– Посидим завтра в обед в кафе?

Я смеюсь, а потом начинаю плакать, как настоящая истеричка, и Аня делает то же самое, прежде чем меня обнять.

Нам еще говорить и говорить, но я уже верю, что только о хорошем. Девочки уходят, я бросаюсь к кухонному окну и вижу, что жалюзи закрыты, свет выключен. Полночь, Тимур мог лечь спать, хоть и обещал, что дождется. А я слишком переполнена счастьем, чтобы им не поделиться.

«Ау, ты где?»

«Работал».

«А сейчас?»

«А сейчас шнурую кроссовки».

Он скидывает фото кроссовок, отчего у меня сердце стремится к черной дыре, недавно открытой одним талантливым астрономом Костровым.

«Открыто, я в ду́ше».

Костров читает сообщение, но не отвечает. Я ставлю телефон на зарядку, открываю дверь и скрываюсь в ванной комнате. Стою, вцепившись в раковину, и вспоминаю, как когда-то вот так же стояла и казалась сама себе жалкой. А теперь наоборот – радуюсь отражению.

Кострову идти до меня ровно четыре минуты и тридцать секунд. Он ни разу не оставался в моей квартире на ночь, и это что-то новенькое. Я волнуюсь, как в первый раз, теряю счет времени и, когда слышу открывающуюся дверь, еще стою с мочалкой в руках, активно натирая уже раскрасневшуюся кожу.

– Ау! – Голос Тимура заставляет все внутри ликовать.

– Ау! – кричу ему в ответ, услышав, как щелкают замки.-

– Бу! – Он заглядывает в ванную и бормочет, что надо заменить тусклые лампочки. – Я к тебе не пойду, можешь даже не соблазнять, – бурчит Костров за шторкой, а потом холодные – с улицы – пальцы касаются горячей кожи на моей талии.

Костров вытаскивает меня из ванны. Я визжу и брыкаюсь. Заливаю все водой, стекающей с волос, и роняю пену на его футболку.

– Ты чего? – хохочу я, пока он тянет меня в холодную квартиру, целуя мокрую кожу на шее и груди.

– Соскучился жуть, ты представляешь? – Он разворачивает меня к себе лицом, заставляет обхватить ногами его талию и уткнуться носом в плечо. – Слушай, весь день тут думал…

– Костров!

– …ты меня прям не отпускаешь. Это законно?

– Костро-ов…

– Я вообще нормально работать перестал.

– Я тебя люблю, Костров…

– А еще сегодня Димас говорил что-то…

– Костров! Слышишь?

– …а я сижу, его не слушаю, весь в своих мыслях…

– Костров, я тебя люблю!

– …это так странно, меня ничто не могло отвлечь, и я…

– Костров!

– Да помолчи ты! – тихо обрывает он и начинает с остервенением меня целовать.

Его сердце под моей рукой лихорадочно колотится, будто сейчас остановится и больше не заведется. Руки нещадно шарят по моему телу.

– Помолчи, – шепчет он мне в губы. – А то как-то… сильно много. – Он не договаривает, усмехается и снова на меня набрасывается.

– Ты как? – спрашиваю его тихо, когда мы замедляемся и соприкасаемся кончиками носов.

– Я теперь не уникален и не единственный могу ошеломить тебя признаниями. Конечно, я зол.

Его голос хрипит, кажется сорванным. Но таким кайфовым.

Глава 40

Глава 40

– И куда мы едем?

– Отдыхать. Общаться с природой.

– На нем? – Костров кивает на мою Старушку, стоящую в гараже.

– Нет, на машине, – тихо отвечаю, представив, что вообще-то я могла бы прокатить Тимура на Старушке, но что-то пока не готова. Не знаю, когда буду, но точно не сейчас. – Я просто тут на минутку. У меня… ритуал.

Поджимаю губы и прошу подождать. Костров наблюдает за тем, как я ставлю заряженный аккумулятор, завожу, потом глушу двигатель, проверяю уровень масла. Напоследок протираю красные бока и безмолвно обещаю малышке, что мы с ней обязательно куда-нибудь поедем, но не сегодня.

Сегодня наш транспорт – машина. Тем более что на заднем сиденье трется Вячеслав, который, кажется, предвкушает веселое приключение.

– И куда едем? Там будет еда?

– Нет. Мы просто погуляем. Проветрим эту лохматую морду на свежем воздухе.

Вячеслав просовывает голову между сидений и пускает слюни на подлокотник.

– Что? Удивлены, Вячеслав? – интересуется у него Костров. – Закончилась ваша спокойная жизнь: в нашем доме появилась безумная женщина. А еще мой водитель немного своевольничает и не говорит, куда меня везет, а это ее оплачиваемый рабочий день.

– Вообще-то выходной, – хохочу я в ответ и выезжаю на улицу.

Из нашего района до выезда из города совсем недалеко. Через пару минут мы без пробок уже приближаемся к окраине, машин становится меньше, вдалеке можно рассмотреть крыши дачных поселков. Пахнет дымом от костров и печных труб.

Я открываю со своей стороны окно и наслаждаюсь этим пьянящим осенним запахом жженого дерева, прелых листьев и свежести первых заморозков. Небо стеклянное, как елочная игрушка, идеально голубое.

Когда мы заезжаем на территорию заброшенного исследовательского института, за которым простираются засыхающие и гибнущие сады, на меня накатывает волна ностальгии. Это место всегда навевает тоску, а я все равно сюда упорно еду.

Мне нравится, как природа берет свое. Трава будто хочет уподобиться деревьям и тянется ввысь, хмель пророс в старинной побитой чаше фонтана и даже пытается сменить облицовку – на дне валяются оторванные плитки. У входа высоченная мемориальная стена с героями труда и бывшими директорами.

– Ася! – тихо зовет Костров.

– М-м?

– Давно тут была?

– Прошлой осенью. – Я пытаюсь отобрать резиновое колечко у Вячеслава, предоставив Тимуру возможность самостоятельно погрузиться в атмосферу этого всеобщего запустения.

– Смотри. – Он кивает на мемориальную доску, выглядящую как погребальная плита кого-то очень важного, и я тут же застываю.

Черной краской поверх старых фотографий и вошедших в историю фамилий написано: «Пошла ты к черту, Ася Лискина».

– Это он, – шепчу я стене.

– Ты в порядке?

– Нет, но это совсем не важно. Я устала, что Егор повсюду. Я не помню ни одного дня, чтобы он не путался под ногами. Неужели это не закончится?

– Поставь сама точку. Скажи ему все.

Для Тимура это так просто. Просто прийти и сказать, что с другим. Просто признаться хозяину, что временно послужу другому. Просто сказать «Все кончено» с каких-то пор недостаточно. Моя жизнь как будто принадлежит Колчину.

– Видеть это не хочу. Пошли уже.

Призрак Егора снова со мной, кто бы сомневался. Даже поездка за город ничего не изменила.

Мы идем к обрыву и старой беседке, садимся на лавку и долго безмолвно смотрим на обмелевшую реку, перебирая пальцы друг друга, соприкасаясь плечами и руками. Вячеслав носится то в одну сторону, то в другую, приносит нам шишки и ветки, чтобы мы сторожили. В итоге на лавочке накапливается целая гора всяческих сокровищ.

– Расскажешь, что у тебя с мотоциклом? Я помню, что на первом курсе он все время стоял на парковке.

– Я где-то год назад попала в аварию. – Невольно тру плечо. – Не могу сказать, что меня собирали по кусочкам, это не так. Даже шрама не осталось. Но было сильное сотрясение, а потом головная боль и бессонница.

– Как так вышло?

– Мы с Егором в очередной раз поссорились. Я сказала, что уеду. Он забрал кошелек и телефон. Дал мне полтинник и посмеялся, что я не пересяду на маршрутку, после того как почувствовала вкус хорошей жизни. Я, разумеется, ушла. И села за руль, хотя знала, что не стоит. И он знал, что отпускать меня не нужно. Он видел, что я взяла ключи.

– Как это случилось?

– Была зла, невнимательна, не увидела пешехода. Не могла уйти влево на встречку из-за потока машин, зато могла вправо в кювет. Просто влетела туда, и все: скорость была небольшой, но пришлось чинить мотоцикл. И немного меня.

– Испугалась?

– Не особо.

– У тебя какие-то проблемы с плечом? Ты часто его трешь.

– Нет, ничего такого. Привыкла просто. Оно сильно болело какое-то время, и я привыкла его трогать, а теперь вспоминаю, и руки сами тянутся.

– Не стала бояться мотоцикла?

– Это не совсем страх. Старушка мне нравится. Как будто это мой питомец. Я к ней хожу, но нет… сесть не готова.