Сорён содрогнулась. Как сумасшедшая она схватила свой мобильный телефон. Мысли ее были об одном: если она сама до сих пор в порядке, тогда Ли Рим использовал единственный возможный способ загнать ее в угол.

Гудки тянулись вечность. Обгрызая ногти на одной руке и прижимая телефон к уху, Сорён в отчаянии металась по комнате. Наконец на звонок ответили.

Сорён, практически не дыша, протяжно позвала:

– Мама? Мам, мам! Мам, что ты сегодня… ела на ужин?

– Ужин? Ты еще не ужинала? Много работы, да?

– Мам, быстрее, просто ответь на вопрос. Что ты сегодня ела на ужин?

– Я заказала чаджанмен. А что? Ты голодна?

– Черт!

Потрясенная Сорён от испуга уронила телефон на пол.

«Мам, если я когда-нибудь спрошу, что ты ела на ужин, обязательно отвечай “скумбрию”. Поняла?»

Женщина, что ответила на звонок, не была матерью Сорён. Это была мать Ку Ыны. В отместку она, ослепленная своими желаниями, заключила договор с Ли Римом и убила своего двойника в другом мире. Сорён села на пол и от отчаяния закричала во все горло. Теперь и ее жизнь превратилась в ад.

* * *

Подвал, где Луну держали взаперти, был пуст. Синджэ посмотрел на стул, к которому ее привязывали, и перевел взгляд на Тэыль. В руках она держала наручники.

– Что случилось? Дверь не взломана. Как она сбежала?

– Я ее выпустила. Совсем недавно.

– Зачем?

В недоумении Синджэ захлопал глазами. Не знала Тэыль, что однажды настанет день, когда она будет просить Луну об одолжении.

«Сказали ли бы мне об этом раньше – ни за что бы не поверила», – думала она.

Но этот день настал сегодня. У Тэыль было две просьбы. Первая – Луна должна была украсть для нее кое-что из полицейского участка. И вторая – она продолжит жить в республике как Чон Тэыль и будет хорошей дочерью для своего отца. Тэыль не знала, насколько затянется ее путешествие и вернется ли она вообще, поэтому решила оставить вместо себя Луну.

Синджэ стоял в замешательстве, Тэыль протянула к нему руку и спросила:

– Манпасикчок ведь у тебя? Отдай мне ее.

Синджэ забеспокоился. Похоже, он догадался о намерениях Тэыль.

– Нет ее у меня. Не понимаю, о чем ты.

– Ли Рим у нас. Зачем тебе приводить его в участок? По нашим законам его не наказать. Тебе просто нужно было задержать его где-то на сорок восемь часов. Наверно, ты пообещал привести Ли Рима в бамбуковый лес через сорок восемь часов.

Синджэ ничего не ответил.

– Отдай мне Манпасикчок. Я должна пойти с ним.

Синджэ сделал шаг назад. Беспокойство его было не напрасным, Тэыль действительно обо всем догадалась.

– Я не могу тебя отпустить. Тебе нельзя идти. Если войдешь туда, вероятно, никогда не сможешь вернуться.

– Не думаю, что у меня получится спокойно держаться в стороне. Я не смогу остаться здесь одна. Пожалуйста, не останавливай меня. Прошу тебя. Отдай флейту.

В ее черных бездонных глазах не было ни капли беспокойства – была только вера в Гона.

– Почему до тебя никак не доходит?! Я тебя туда не отпущу, и точка! – закричал Синджэ.

Он очень дорожил Тэыль с того момента, когда впервые встретил ее. Как далеки времена старшей школы, как далек ее прекрасный облик в окне! Она сидела на подоконнике под нависшими ветвями цветущей сакуры в своем белом костюме для тхэквондо и читала книгу, ее волосы, подхватываемые порывами ветра, живописно развевались. Это была любовь с первого взгляда. Тэыль стала живительным источником, наполнившим светом сосуд его сухой и суровой жизни. Она оказалась единственным добрым и милым человеком в его жизни. Неважно, как его звали – Кан Хёнмин или Кан Синджэ, только Тэыль считала его братом.

И теперь она говорила ему, что готова уйти без оглядки в неизвестность, в место, где царит вечная пустота и поджидает смерть.

– Хотел, черт возьми, унести этот секрет с собой в могилу, но, видимо, придется рассказать тебе правду. Ты нравишься мне, Чон Тэыль. Всю свою жизнь я был влюблен только в тебя, – в отчаянии признался Синджэ, с сердцем, готовым разорваться на кусочки. Это признание он хранил глубоко в душе долгие годы. – Каждую секунду, каждый миг ты нравилась мне. Как я могу отпустить тебя? Как могу позволить умереть?! Не говори ерунду и просто иди домой.

Глаза его покраснели. Синджэ развернулся и пошел, сглатывая накатывающие слезы. Тэыль догнала его и схватила за запястье. Синджэ попытался выдернуть руку, но Тэыль крепко держала его, словно в тисках. Еще минуту назад она была спокойна и невозмутима, но сейчас сдавленно зарыдала.

– Пожалуйста… Умоляю, отдай мне флейту… Я не буду извиняться за то, что специально не замечала твоих чувств. Если скажу, что сожалею обо всем, буду лицемеркой. Но как ты влюблен в меня, так и я люблю кое-кого. – Голос ее становился все громче. Узкие плечи жалко дрожали от всхлипываний. – Обещаю, что вернусь и отплачу за все те мгновения, когда делала тебе больно. Я обязательно вернусь… Так что молю, просто отдай мне флейту. Прошу, помоги. Если не пойду туда, думаю, и правда умру, Синджэ.

В конце концов Синджэ сдался. Слезы потоком хлынули из глаз. Он сжал руку Тэыль, от которой еще недавно пытался отделаться. Горячие капли упали на кожу. В темном подвале раздавались только печальные рыдания двух людей. Старые кошмары и прекрасные сны Синджэ подходили к концу.

* * *

– Синджэ, Синджэ!..

Крики Хваён разносились по маленькой больничной палате. Синджэ увидел настоящего Кан Синджэ, безмолвно лежавшего без сознания на койке. Он нашел для своей матери настоящего сына, рассказал все, что скрывал отец, и привел в больницу, где лежал ее сын, который так и не вышел из комы.

– Как же так? Бедный мальчик… Сыночка, родной, мне так жаль, что все эти годы ты провел в одиночестве. Я и не знала, ничего не подозревала…

Сидя на кровати, Хваён рыдала и обнимала своего сына.

Вдруг она встала и бросилась к Синджэ:

– Когда ты узнал правду обо всем? Сколько ты обманывал меня? С каких пор скрывал правду про моего мальчика? Как ты мог так со мной поступить?! Что теперь будет с моим сыном?!

Больше не было никаких «ты мое чудо», не было ее широкой улыбки, с которой она говорила Синджэ эти слова. Она схватила его за шею, будто собираясь задушить. Синджэ смиренно сносил все удары, он принял ее гнев. Женщину трясло, она побледнела, словно вот-вот упадет в обморок. Руки ее болели, но она не чувствовала боли.

«Если это поможет ей унять боль в душе и выместить гнев, то пусть будет так, пусть хоть убьет меня», – думал Синджэ, ведь, как ни крути, для него она была настоящей матерью.

Из больницы он вышел опустошенный и побрел по улице. Последнее дело завершено. Но куда теперь податься, он не знал. Тэыль тоже здесь больше нет. Невыносимо было терпеть боль одиночества. Тяжелые слезы покатились по щекам.

– Синджэ!

Он обернулся: Хваён с опухшими от слез глазами бежала ему навстречу. Ее тело ослабло, энергия покинула его. Споткнувшись о камень на дороге, она не остановилась. Женщина бежала, чтобы удержать Синджэ.

– Ма… – Не договорив, Синджэ умолк.

Он уже не мог называть Хваён матерью. Рассудок Синджэ затуманился. Но, вопреки всем ожиданиям, она внезапно крепко обняла его:

– Прости… Я должна была обнять тебя сразу. Ты ведь тоже мой сын…

Синджэ не мог произнести ни слова.

– Это не твоя вина… Неправильно срываться на тебе… Прости, мне очень жаль.

– Ма… Мама… – наконец произнес Синджэ.

Он снова обнял Хваён. Теперь он действительно был ее сыном, безо всякой лжи.

* * *

Смерть Сэджин не сломала Гона, но сделала сильнее. Теперь он приложит все усилия, чтобы исправить то, что кажется непоправимым. Он взял в руки истрескавшуюся флейту.

Бог, должно быть, предвидел, что будет второй раз и тогда Гон изменит свое решение. Он пойдет спасать не себя в детстве, а ловить Ли Рима. Вот почему он заранее оставил шрам как метку на его плече – чтобы Гон мог избрать верный путь и следовать своей судьбе.

«Как эгоистично с Его стороны», – думал Гон.

Сделав глубокий вдох, он медленно закрыл, а после открыл глаза. Теперь в них горели уверенность и решительность. Он знал, что этот способ решить все раз и навсегда – единственный. И все равно в уголках глаз блеснули слезы. Своей участи не избежать, поэтому Гон стоял прямо и уверенно, глядя только вперед. Сейчас ему как никогда нужно было оставаться сильным.

Кюбон закончил поправлять рукава его сюртука и отошел назад, восхищаясь величием императора. Это одеяние, вышитое золотой нитью по темной ткани, идеально сидело на Гоне, подчеркивая его фигуру, высокий рост и широкие плечи.

– Похоже, вы собираетесь в какое-то особенное место, Ваше Величество: вы снова надели костюм для церемоний.

В прошлый раз в этом сюртуке Гон встретился с Тэыль и подарил ей цветы. Глядя в зеркало, он принял очень важное решение. Гон тихо улыбнулся, поднял меч с выгравированными на лезвии иероглифами и вышел из гардеробной.

Перед уходом оставалось заглянуть еще к одному человеку. Дама Но стояла посреди чандоктэ[13] и лила на глиняные горшки со съестными припасами очищенную воду. Это был небольшой ритуал, чтобы помолиться за благополучие Корейской империи и ее императора Гона. Увидев Гона в торжественном одеянии, с мечом, она встрепенулась и подбежала к нему.

Робко, едва слышно, она протянула:

– Ваше Величество.

– Расскажу тебе первой, чтобы ты больше не беспокоилась.

– Расскажете что?