Он резко отвернулся, подошёл к синтезатору, бросил несколько случайных, диссонирующих аккордов. Звук был резким, тревожным, криком в пустоту.

— А если я откажусь? Сейчас выйду отсюда и пойду, скажем, разобью витрину какого-нибудь бутика?

— Это ваше право, — пожала плечами Алиса, демонстрируя полное равнодушие к этой угрозе. — Я составлю отчет для вашего отца о вашей неадекватности. Контракт с «Орфеем» будет расторгнут. Мое агентство, возможно, закроется. А вы… вы продолжите быть предсказуемым. Скучным. И в конечном итоге — одиноким. Со своим невостребованным талантом и чувством несделанного.

Она взяла свою сумку и так же плавно направилась к выходу, оставив его в центре студии под аккомпанемент тихого гула аппаратуры.

— Подумайте, Иван. Мое предложение действительно до завтра. Я не готова быть нянькой. Но готова попытаться стать вашим продюсером.

Она вышла, не оглядываясь. Сердце ее билось часто, но в груди была знакомая ледяная пустота концентрации. Первый ход был сделан. Она не сломала его сопротивление. Пока она его даже не перенаправила. Но ей удалось посеять семя сомнений.

Тактика, рожденная вчера в парке, сработала. Но, стоя на улице и глотая холодный воздух, Алиса понимала — игра только началась. И оказалась не такой простой, как она думала. Он был хаотичен, но не глуп. Обижен, но проницателен. И самое опасное — он был абсолютно искренен в своем разрушении. А с искренними фанатиками, как она знала по опыту, договориться было сложнее всего. Против логики можно выстроить аргументы. Против чистой, бескомпромиссной эмоции они были бессильны.

Глава 8. Свой ремикс

Глава 8. Свой ремикс

Он опоздал намеренно. Пусть подождет в его логове, посидит среди голых кирпичных стен и спутанных проводов. Пусть эта идеальная карьеристка в своем идеальном костюме понюхает настоящей жизни — пахнущей пылью, старым деревом и его вчерашним кофе, забытым на синтезаторе.

Иван стоял за углом, внимательно изучая кирпичную кладку. Он репетировал в голове сцену: войдет, включит презрительную усмешку, одним метким замечанием поставит эту Рейн на место. Стандартный план. Надежный, как швейцарские часы его отца.

Но когда он наконец вошел в студию, что-то пошло не так.

Она сидела на его диване, и вместо того, чтобы скучать или брезгливо оглядываться, она читала. Вернее, изучала обложку его любимого винила — раритетного альбома «Massive Attack», который валялся на полке. В ее позе не было ни напряжения, ни пренебрежения. Спокойствие граничило с наглостью. А когда она подняла на него взгляд... это был не взгляд няньки или пиарщика. Это был взгляд человека, который уже успел составить свое мнение и теперь сверял его с оригиналом.

Его собственная реплика о «надзирателе» прозвучала глупо и вымученно, как плохая шутка в чужой компании. А потом она произнесла четыре простых слова: «Я слушала вашу музыку».

Весь его гнев внезапно показался бутафорским. Музыка была его личной территорией, местом, где не было места фальши. И эта женщина влезла туда со своим аналитическим взглядом. Это было похоже на вторжение в чужой сон.

Он попытался отшутиться: «Нашли признаки шизофрении?» — но шутка не удалась, прозвучав неуверенно.

И тогда она нанесла удар. Неожиданный и точный.

— Я нашла там талант. Меня не интересует ваше наследство. Меня интересует это.

Он ждал угроз, нотаций, манипуляций. А она говорила на единственном языке, который он уважал — на языке дела. Даже Лена, всегда готовая раскритиковать, никогда не говорила о его музыке в таких категоричных терминах.

Она пошла дальше, назвав его бунт скучным и предсказуемым. И самое ужасное, что в этом была доля правды. Он и сам замечал, что его протесты стали напоминать ритуал: вызов отца — его истерика — молчаливое замаливание грехов деньгами. Замкнутый круг.

— Где вы сами, Иван? Где тот, кто написал «Neon Rain»?

Этот вопрос заставил его внутренне съежиться. Потому что «тот парень» куда-то пропал, растворился в бесконечных тусовках и демонстративных жестах.

Он отвернулся к синтезатору, чтобы скрыть растущее замешательство, и выдавил из него несколько разрозненных аккордов. Не крик души, скорее нервное постукивание пальцами по столу. Он ждал, что она отступит перед этим проявлением «творческих мук». Но она продолжала стоять, словно ожидая, когда он закончит свой неуклюжий спектакль.

И тогда она предложила не сдаться, а перейти на другой уровень. Бунтовать так, чтобы это имело значение. Чтобы его услышали не как скандалиста, а как художника.

Мысль была настолько простой и при этом чуждой, что у него перехватило дыхание. Она не пыталась сломать его. Она предлагала инструмент.

Дверь за ней закрылась, оборвав нить его отлично продуманного сценария. Весь тщательно подготовленный сарказм, все колкости остались невысказанными и теперь медленно оседали внутри, как ненужный груз. Он осознал это с отчетливой ясностью: его оружие оказалось бесполезным против той брони, что она надела сегодня.

Когда она ушла, оставив его в гудящей тишине, Иван не ощутил ни злости, ни опустошения. Вместо этого он поймал себя на том, что разглядывает свой синтезатор с новым любопытством, как будто увидел его впервые. Он ткнул пальцем в одну из клавиш, извлек чистый, незамутненный звук.

«Кто ты такая, Алиса Рейн? — подумал он, все еще глядя на инструмент. — И почему твои слова пахнут не офисным кофе, а возможностью?»

Он достал телефон и набрал Лену.

— Возвращайся. И захвати мне чего-нибудь. Кажется, нам есть что обсудить, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не бравада, а деловой интерес. Похожий на тот, с которым он когда-то покупал свою первую гитару.

Глава 9. Урок анатомии власти

Глава 9. Урок анатомии власти

Кабинет Аркадия Петровича Воронцова располагался на последнем этаже башни, носящей его имя. Панорамное остекление открывало вид на Москву, лежащую как бы у его ног, а интерьер был выдержан в стиле «тоталитарного модерна»: много черного гранита, холодного металла и пустого пространства. Единственным личным предметом был массивный письменный стол, вытесанный из темного камня. При движении Алисы его полированная поверхность вспыхнула скрытым сине-зеленым огнем, словно в глубине камня поймали и заточили отсвет павлиньего пера. За этим мерцающим монолитом Аркадий Петрович казался незыблемым, как скала.

Аркадий Петрович не стал подниматься навстречу. Он сидел, откинувшись в кресле, и его взгляд, тяжелый и безразличный, скользнул по Алисе, когда ее провожал секретарь.

— Садитесь, Алиса Сергеевна, — его голос был низким и ровным, без приветственных интонаций. Он не спрашивал, сложно ли было найти, не предлагал кофе. Время здесь текло по иным законам, и его лимит был строго отмерен.

Алиса села напротив, положила папку на стол и встретила его взгляд. Она чувствовала себя как под микроскопом, но отработанный годами навык взял вверх — ее поза оставалась собранной, а лицо — нейтральным зеркалом.

— Итак, — Воронцов сложил руки на столе. Его пальцы были короткими, крепкими, лишенными каких-либо украшений. Руки человека, который не боится испачкать их. — Первый отчет. Устроил истерику? Сломал что-нибудь? Или просто сбежал, как крыса?

В его голосе не прозвучало ни злости, ни раздражения. Только спокойная готовность к неприятным фактам. Именно таким, по его мнению, и должен был быть «прогресс».

— Иван Аркадьевич сохранил самообладание, — ответила Алиса. — Мы провели конструктивную беседу.

Брови Воронцова почти недвижно поползли вверх на миллиметр. Почти.

— Конструктивную? — он растянул слово, вкладывая в него толику ядовитого сарказма. — Вы хотите сказать, что он вас выслушал? Без криков и оскорблений? Это уже прогресс. Или вранье.

— Я не вижу смысла врать, Аркадий Петрович. Мой отчет будет основан на фактах. А факт в том, что ваш сын — не испорченный ребенок. Он — сложный, мотивированный оппозиционер. И его главное оружие — не истерики, а демонстративное саморазрушение.

Она открыла папку и вынула первый лист — график его «провалов», который ранее показывала Катя.

— Обратите внимание. Каждый его скандал совпадает с ключевой сделкой, публичным мероприятием или стратегическим решением холдинга. Это не случайность. Это — саботаж. Осознанный или нет, но системный.

Воронцов бегло взглянул на график и откинулся назад, словно разочарованный очевидностью.

— Я знаю. Он пытается мне навредить. Детские мечты о мести. Что дальше? Будете читать мне лекции о кризисе переходного возраста?

— Нет. Я буду говорить о неэффективном использовании ресурса, — парировала Алиса, переходя на его язык. — Вы рассматриваете сына как актив. Проблемный актив. Но даже проблемный актив можно реструктуризировать. Сейчас его протест — это чистый убыток. Он вредит вам, но не создает ничего для себя. Он — бракованная деталь, которая царапает шестеренки вашего механизма.

— Поэтично, — сухо заметил Воронцов. — И каков ваш план «реструктуризации»? Больше карманных денег? Новая яхта? Мы проходили этот круг.

— Мой план — сменить поле боя, — Алиса отложила график и вытащила распечатку обложки трека «Neon Rain» с псевдонимом IVAN V. — Его энергия уходит в никуда. В демонстративные жесты. Я предложила ему направить ее в созидательное русло. Легализовать его бунт.