— Если я упаду, — пробормотала я, отпивая, — некому будет варить, знаешь?

— Вот и не падай, — сказал он. — Но и не делай вид, что ты из камня.

Я усмехнулась, но что-то тёплое от его голоса осталось под кожей.

К ночи мы с Мией сидели на полу моей комнаты, обложенные тетрадями и свёртками трав. Она слушала, не перебивая, пока я пересказывала ей всё, что произошло за день.

— Этот Маркен как сухарь, — заметила она, когда я дошла до нашей перепалки.

— Он не сухарь, — покачала я головой. — Он боится по-своему. Годы лечить так, как тебя учили, и вдруг пришла какая-то девчонка из ниоткуда и говорит, что все твои мази только мешали.

— Девчонка, — фыркнула Мия. — Хотела бы я быть такой «девчонкой».

Я улыбнулась:

— Верь мне, ты будешь лучше, если захочешь.

— Я уже хочу, — серьёзно сказала она. — Только сначала давай этого Рейнара поднимем, а потом уже и про остальное подумаем.

Я провела пальцем по свежей записи в тетради:

«Сладость — подсушить. Сырость — вытянуть. Искру — поддержать горьколистом. Ждать три дня. Не вмешиваться лишним».

Запахи жили на бумаге не так ярко, как в воздухе, но строчки помогали держаться. В моём прошлом мире формулы тоже начинались с записей. Разница была только в том, что там ошибки стоили денег и репутации. Здесь — жизни.

— Завтра, — сказала я, закрывая тетрадь, — посмотрим, была ли цена правильной.

Глава 28. Между вдохами

Глава 28. Между вдохами

Первый день после второго отвара вытянулся, как тонкая нить.

Жар у Рейнара к полудню поднялся выше. Пот катился по вискам, слипался в волосах, простыня под ним намокла, словно его только что вытащили из ледяной воды. Маркен ходил вокруг кровати с видом человека, который ждёт, когда рухнет потолок.

— Это критический момент, — пробормотал он, прижимая ладонь к груди больного. — Сердце не любит таких качелей.

— Сердце не любит, когда его душат, — ответила я. — Сейчас тело выталкивает лишнее. Если жар не сорвётся в бред, ему так легче, чем было.

Я слушала не только слова и дыхание, но и воздух. Сладость стала суше, как сироп, который наконец-то начал тянуться к краю кастрюли. Сырость ушла выше, в пот. Искра… искра перестала дрожать. Она стояла упрямо, как маленький уголёк, который наконец перестали заливать водой.

К вечеру жар начал спадать. Не исчез — но перестал подниматься. Плечи Рейнара расслабились, вдохи стали длиннее.

— Сегодня больше ничего не даю, — сказала я, аккуратно отодвигая кружку. — Ни капли. Пусть отвар договаривается с ним сам.

Маркен недовольно дёрнул щекой, но промолчал. Графиня пришла ближе к закату, постояла рядом, ни о чём не спрашивая. Просто слушала так же, как и я — дыхание, паузы, тишину между вдохами.

— Он живёт, — сказала она тихо, уже у двери. — Этого… давно не было так ясно.

Я только кивнула. Слов здесь было не нужно.

Я какое-то время лежала, уставившись в темноту под потолком, собирая себя по частям. Зимняя нота всё ещё тонко звенела под рёбрами — не так остро, как вчера, но достаточно, чтобы напоминать: никаких резких движений, никакого лишнего героизма.

Я села, опустила ноги на холодный пол и досчитала до десяти, пока голова переставала плыть. Мия во второй кровати спала вполглаза — я почувствовала её сонный взгляд раньше, чем услышала шорох.

— Идёшь? — спросила она хриплым голосом.

— Уже иду, — ответила я. — Спи. Тебе сегодня никто не обещал экспериментов.

— А тебе обещали, да? — пробормотала она, но в голосе не было настоящей шутки. — Будь осторожна, София.

Я кивнула, хотя знала, что она этого уже не увидит, и быстро умила лицо холодной водой из кувшина. Лёд в нём растаял не до конца — я специально просила так оставлять. Сегодня каждая лишняя нотка тепла могла сбить нужный аккорд.

Шаль, тетрадь, дорожный мешочек с зимней травой — всё легло в руки своими местами, как давно выученные движения перед работой в лаборатории. Только вместо стеклянных флаконов — холст, дерево и железо, а вместо клиентов с придирчивыми носами — один человек на границе между «ещё здесь» и «почти там».

В коридоре было полутемно. Служанка со свечой уже ждала у двери — та самая, ночная. Запах воска, чуть подгоревшего фитиля, тонкая тень мыла на руках.

— Лекарь уже внизу, у печи, — сказала она. — Господин Адриан тоже.

Разумеется.

Я какое-то время лежала, уставившись в темноту под потолком, собирая себя по частям. Зимняя нота всё ещё тонко звенела под рёбрами — не так остро, как вчера, но достаточно, чтобы напоминать: никаких резких движений, никакого лишнего героизма.

Я села, опустила ноги на холодный пол и досчитала до десяти, пока голова переставала плыть. Мия спала вполглаза — я почувствовала её сонный взгляд раньше, чем услышала шорох.

— Идёшь? — спросила она хриплым голосом.

— Уже иду, — ответила я. — Спи. Тебе сегодня никто не обещал экспериментов.

— А тебе обещали, да? — пробормотала она, но в голосе не было настоящей шутки. — Будь осторожна, София.

Я кивнула, хотя знала, что она этого уже не увидит, и быстро умыла лицо холодной водой из кувшина. Шаль, тетрадь, дорожный мешочек с зимней травой — всё легло в руки своими местами, как давно выученные движения перед работой в лаборатории. Только вместо стеклянных флаконов — холст, дерево и железо, а вместо клиентов с придирчивыми носами — один человек на границе между «ещё здесь» и «почти там».

В коридоре было полутемно. Служанка со свечой уже ждала у двери — та самая, ночная. Запах воска, чуть подгоревшего фитиля, тонкая тень мыла на руках.

— Лекарь уже внизу, у печи, — сказала она. — Господин Адриан тоже.

Разумеется.

Комната для варки встретила нас не только теплом, но и людьми.

Маркен стоял у стола, как у баррикады: обе ладони упёрты в край, плечи жёсткие. Рядом — мой кувшин, ступки, сито. Чуть поодаль, у стены, — Адриан, привычная тень в чёрном. Между ними — настороженная тишина, которая пахла кислой усталостью и сдержанным недоверием.

— Госпожа София, — первым заговорил Маркен. Голос сухой, ровный. — Я здесь. Как вы и просили.

«Я тоже здесь» — хотела ответить я, но сдержалась.

— Благодарю, — сказала лишь. — Присутствие лекаря всегда кстати, когда речь о риске.

— То есть риск будет, — обронил он, не вопрос, констатация.

Я положила на стол мешочек с зимней травой, так, чтобы он увидел.

— Это — то, чем вы вчера… экспериментировали на себе? — спросил Маркен, и в слове «экспериментировали» промелькнуло что-то вроде профессиональной злости.

— Да, — честно ответила я. — Поллистика в паре.

— Позвольте, — тихо сказал он и протянул руку, развязал тесёмку осторожно, почти церемонно, вдохнул — и тут же отстранился, кашлянул.

— Холод… — выдохнул он, хмурясь. — Как лёд по носоглотке. И… ясность. Странная штука.

— Именно, — кивнула я. — Она работает по нижнему слою, где болезнь уже не столько горит, сколько держится за холод. У Рейнара этот слой вылез наружу. Его слышно.

— Наши травы так не ведут себя, — сухо сказал он. — Ни один настой не даёт такой резкости.

— Ваши — нет, — согласилась я. — Эта — не ваша. Но она работает. И, судя по тому, что я всё ещё стою и разговариваю, не убивает с первого вдоха.

Адриан тихо хмыкнул у стены, но молчал.

— Какова ваша задумка? — Маркен вернул мешочек на стол. — В чём… схема?

Мне понравилось это слово. Схема. Не чудо, не каприз, а план.

— Вчерашний отвар мы повторять не будем, — начала я, по привычке выстраивая всё вслух. — Сладость уже отступила, сырость сползла вниз. Искра держится. Нам нужно добраться до холодного слоя, не разрушив то, что выстроили раньше. Значит — только пар. Без глотка. Никаких ударных доз.

Я коснулась пальцами кувшина.

— База останется почти прежней: камник для глубины, немного зоряницы, чтобы не дать холоду забрать всё тепло, щепоть сребролиста — для чистоты и контроля. Медянку и горьколист трогать сегодня не будем. Они работают по сладости и густоте, а это сейчас не главный враг.

— И эта… зимняя трава? — уточнил Маркен.

— В конце, — ответила я. — После того как пар уже сложился. Как последняя нота. Меньше, чем вчера. Четверть листа. Не больше.

Маркен молча кивнул. Я увидела, как он стиснул зубы, но не возражал. Он был неглупым человеком: видел, что его арсенал упёрся в стену. А ещё он был замковым лекарем: не мог позволить себе тащить личную гордость выше шанса для своего больного.

— Я хочу быть рядом, когда вы будете подавать пар Рейнару, — сказал он. — И я возьму с собой отвар для снятия спазма, если вдруг дыхание… решит возмутиться.

— Отлично, — сказала я. — Мне нравится, когда у риска есть страховка.

— Чем я могу помочь? — спросил Адриан.

Я посмотрела на него. Вчерашняя проба зимней травы всё ещё лежала под рёбрами, и я знала: в какой-то момент меня может пошатнуть.

— Будь рядом со мной, — сказала я. — Если я пошатнусь — удержи. Это всё.

Маркен хмыкнул:

— А за дыханием я прослежу. Это моя часть.

— Именно, — кивнула я.

На мгновение между нами пробежало что-то похожее на союз. Непривычный, но нужный.

— Договорились, — сказал Маркен.

Вода задышала быстро — печь держала жар ровно, как опытный помощник. Я бросила в кувшин камник, подождала, пока металлическая прохлада поднимется вверх, сменив сырую тяжесть на чистый холод. Затем — зоряница, щепотка солнечного тепла, чтобы у холода был, за что зацепиться, кроме груди. Последней пошла сребролист — настолько мало, что его почти не было видно, только запах слегка звякнул, как тонкий серебряный колокольчик.