На кровати лежал мужчина. Старше Адриана, крепкий в плечах, но истощённый, как дерево, из которого выкачали соки. Губы потрескались, дыхание было частым и ломким.

— Рейнар… — тихо позвал Адриан.

Мужчина пошевелился, глаза открылись мутно, но в них мелькнуло узнавание. Он хотел что-то сказать, но губы лишь дрогнули.

Я приблизилась, опустилась рядом, коснулась его руки. Ладонь холодная, как лёд, но пульс был — слабый.

— Я София, — сказала я мягко. — Мне нужно только понять, что с вами.

Он снова попытался шевельнуть губами, но голос сорвался в сип.

Я вдохнула глубже. Запахи, исходившие от него, говорили яснее любых слов: тело было перегружено мазями и примочками, каждая из которых жила своей жизнью, не помогая, а мешая.

— Всё это придётся снять, — сказала я. — Вымыть его начисто и сменить постель. Иначе я не услышу настоящую картину. Также убрать всё из комнаты, чем лечили ранее, и всё тут помыть.

Эрвин кивнул в коридор и отдал распоряжение. Почти сразу появились двое слуг — люди в холщовых одеждах, с ведром горячей воды и стопкой льняных полотен.

— В воду добавьте липовый цвет и немного ромашки. Не для лечения, а для очищения. Нам нужно открыть кожу, смыть всё, что мешает телу дышать.

Слуги склонили головы и приступили к делу: аккуратно сняли с Рейнара пропитанное потом бельё, смочили полотна и осторожно протирали его плечи, грудь, руки. Я видела, как с каждой тряпкой уходил налёт мазей, как кожа становилась чище. Рейнар застонал, но дыхание его стало ровнее, губы дрогнули — он словно благодарил без слов.

Когда всё закончили в комнате остался запах влажного льна, липы, ромашки и свежей воды. Казалось, стало легче дышать, но мне самой от этого множества нот было только тяжелее.

Я присела у изголовья и закрыла глаза. Уксус, смола, жирные мази, коренья, старые настойки, теперь ещё липа и ромашка… слишком много всего. Запахи спорили, перебивая друг друга, и я никак не могла ухватить то единственное, что прячется под ними.

Я открыла глаза и посмотрела на Рейнара. Он лежал тише, но всё равно оставался в плену этой какофонии.

— Теперь ему станет легче, — сказала я, обернувшись к Адриану. — Не выздоровление, но хотя бы передышка. Его тело сможет услышать то, что я дам. Но я сама пока не слышу главного — болезнь тонет в этом хаосе.

Мы вышли в коридор. Дверь за нами плотно прикрыли, оставив внутри свежий запах льна.

Я повернулась к Адриану и Эрвину:

— Чтобы работать, мне нужна отдельная комната. С плитой или печью, где можно держать ровный жар. Постоянный доступ к чистой воде. Кувшины, котелки, колбы — всё, что у вас есть.

Эрвин прищурился, но промолчал. Я продолжила:

— И ещё одна комната рядом. Пусть туда соберут по горсти всего, что найдётся в замке: травы, специи, мази, корни, порошки. Даже если это кухонные приправы или старые настойки — всё равно. Я сама решу, что мне нужно.

Адриан кивнул, не раздумывая:

— Сделайте, как она сказала.

Я встретилась с его взглядом и добавила:

— И последнее. Никто не должен класть к нему на кожу ни мазей, ни примочек, не спросив меня. Всё лишнее мы уже видели.

— Будет исполнено, — ответил Эрвин коротко и поклонился.

Я выдохнула. Теперь у меня появится место, где можно будет разобрать хаос на части и услышать настоящую мелодию болезни.

Когда мы распрощались у двери покоев Рейнара, я ощутила, как силы оставили меня разом. Тело держалось на упрямстве, но внутри звенела пустота.

Служанка проводила меня обратно в мою комнату, и я задержала её у двери.

— Разбуди меня, когда всё будет готово, — сказала я. — И ещё: в комнате Рейнара нужно проветривать каждые полчаса.

Она моргнула непонимающе, и я уточнила:

— Окно настежь на пять минут, не дольше. В это время накрывать его плотным одеялом, чтобы не застудить. Потом окно закрыть и печь подбросить. Запомнила?

— Да, госпожа, — кивнула она.

Дверь открылась — и я сразу услышала:

— София!

Мия сидела на лавке у стола, обняв книгу из Фальдена. На щеках румянец, глаза горели — явно всё это время она читала и ждала.

— Ну? — спросила она с порога. — Что там?

Я опустила сумку и села к столу.

— Потом, Мия. Сначала я поем.

На столе всё так же стояла корзина: хлеб, сыр, печёные яблоки, бокал с вином. Я взяла кусок хлеба — и впервые за сутки почувствовала вкус. Каждая крошка, каждый ломтик яблока возвращали меня в тело, словно я сама заново оживала.

Мия устроилась напротив, не отрывая от меня взгляда. В её глазах было не только любопытство, но и тревога, сдержанная, чтобы не мешать мне.

— Ты выглядишь так, будто прошла через весь лес пешком, — сказала она.

— Почти, — усмехнулась я. — Но всё сказано, и завтра начнём работать по-настоящему.

Я сбросила сапоги и легла на кровать. Мия подоткнула покрывало, как будто я была не старше её, а младше.

— Спи, София. Я тут посижу, книгу дочитаю.

Я улыбнулась сквозь сон. Слова её звучали как охрана. И пока я проваливалась в сон, я знала: одна я здесь не останусь.

Глава 20. Тихий язык трав

Глава 20. Тихий язык трав

Проснулась от тихого стука. На пороге — та же служанка.

— Госпожа София, комнаты готовы. Хотите взглянуть?

— Позже, — сказала я. — Сначала к Рейнару. И никого не звать.

Мия спала поперёк моей кровати: книга соскользнула на пол, пальцы всё ещё держали закладку. Я подняла том, накрыла её одеялом, быстро умылась, накинула шаль и вышла.

Коридоры больше не казались бесконечными: шаг сам находил нужный поворот, лампы дышали ровно. В покоях Рейнара было свежее: окно приоткрыто, в углу дотлел чистый уголь, на постели — натянутый, ещё прохладный лён. Воздух выровнялся, но всё же держал на себе вчерашние следы — тяжёлую смолу мазей, кисловатый шлейф примочек и ту упрямую, спрятанную глубоко ноту, как тонкий осколок под кожей.

Я подошла к кровати, наклонилась ближе. Воздух у его груди был тяжёлым, вязким. Горечь — резкая, звонкая, будто кора, надломленная на морозе. Сладость — липкая, тягучая, как запёкшийся мёд, тянет и не отпускает. Смола прячется глубоко, глухо давит, будто закрытая печь без дыма.

Эти запахи легли в меня и остались. Я знала их теперь так же ясно, как знала сухой жар у Лиссы. Но здесь всё было иначе: не один язык болезни, а сразу несколько, перепутавшихся. Одни кричали громко, другие дрожали тихо, прятались внизу.

Я закрыла глаза и дала себе время.

Резкий, холодный запах — он должен уйти первым, иначе заглушит всё остальное.

За ним — тягучая сладость, её нужно рассечь и вытянуть.

Смолу трогать рано: она уйдёт только в конце, когда тело само позволит.

Я запомнила их — не словами, а носом, кожей. Теперь они были во мне, и я могла нести их к печи.

Служанка шла впереди по длинному коридору. Камень под ногами был сухим, стены дышали воском и известью. Мы остановились у двух дверей.

— Здесь, госпожа София, — сказала она и отворила первую.

Комната встретила ровным теплом. У стены — печь, рядом два кувшина с водой, чистый лён, аккуратно сложенные полотна. На столе — ножи, сито, несколько ступок. Воздух был ясный, с лёгким запахом золы и свежей доски. Я кивнула: место для работы.

Служанка открыла вторую дверь, и я шагнула внутрь.

Я ждала удара в нос — как на базаре в полдень, когда пряности, рыба, дым и сено наваливаются сразу и душат. Но вместо этого воздух оказался тихим, чистым, с лёгким травяным следом, словно в бабушкином огороде летом: капля укропа, тень сушёной мяты, мягкая пыль ромашки. Ни гула, ни тяжести.

Вдоль стен тянулись полки, на каждой — ряды шкатулок, глиняных и деревянных. Крышки закрыты, на каждой углём выведена подпись. Ни одна не приоткрыта всё разложено отдельно, будто каждая трава ждёт своего часа.

Я провела пальцами по крышке ближайшей, почувствовала гладкость дерева, ощутила, как в комнате держится только мягкий общий фон, не более. Я выдохнула — впервые без напряжения.

— Всё закрыто, — раздалось за спиной.

Я обернулась. В проёме стоял Адриан. Спокойный, руки за спиной, но голос звучал мягче, чем прежде.

— Я распорядился разложить всё по отдельности и запечатать. Чтобы запахи не спорили и не мешали тебе. Так ты сможешь сама открывать и слушать каждую траву в отдельности.

Он шагнул ближе.

— Но если тебе нужно иначе — скажи. Можем открыть всё разом, можем перемешать, как привычнее. Я доверяю твоему выбору.

Я задержала ладонь на крышке, прочла надпись углём и ответила тихо:

— Нет. Так правильно. Теперь я смогу работать. Я сама не сообразила, как всё может обернуться, и как в таком хаосе потом найти нужное. Спасибо, Адриан. Это — неоценимый.

Он кивнул, и в этом коротком движении было больше, чем согласие. Забота. И доверие.

— Ну что ж, — сказала я, выпрямляясь. — Приступим. Посмотрим, есть ли здесь то, что нам нужно.

.Первые я выбрала легко: чабрец — звонкий, пряный, откликнулся сразу; корень медянки — вязкий, с медовой тенью, спорящий с дыханием Рейнара. Эти я отставила в сторону, не сомневаясь.

Дальше было сложнее. Надписи звенели пусто, как чужой язык. Я открывала крышку, втягивала носом, морщилась, закрывала. «Сребролист» я уже знала — холодный, чуть металлический запах, точно совпавший с одной из тихих нот у постели. «Пекуша» тоже была знакома — серый порошок, влажный и чуть илистый. Но остальные… слишком много, слишком чужие.

Так продолжалось минут десять. Я слышала, как за спиной тихо скрипнуло дерево — Адриан переступил с ноги на ногу у дверей, наблюдая.

— София, — наконец сказал он, — может, я помогу? Травы здесь немного отличаются от тех, что растут за горами. Я тут вырос, знаю их с детства. Скажи примерно, что ты ищешь.