— И ещё, — сказал он, уже расплачиваясь. — Малины возьмём.

— Малины? — переспросила я.

— Да, — кивнул он. — Она забывает поесть, когда работает. А малина — единственное, что она всегда съедает сразу.

Я невольно улыбнулась.

— Значит, у неё слабость.

— Скорее якорь, — ответил он.

Я посмотрела на свёрток в его руках, потом — на него самого.

— Вы хорошо её знаете.

— Она меня вырастила наполовину, — сказал он просто.

И этого было достаточно.

Когда я потянулась за кошельком, он мягко накрыл мою руку своей.

— Я заплачу.

— Адриан…

— Не спорь, — сказал он спокойно. — Считай это вкладом в общее выживание.

Я фыркнула, но руку убрала.

Мия прижимала покупки к груди так, будто это были не пустячки, а настоящее сокровище.

Глава 56. Обратная дорога.

Глава 56. Обратная дорога.

Ночь прошла незаметно — без шорохов под дверью, без чужих голосов в коридорах, без новых следов там, где их могло бы быть слишком много. Только капли с карнизов стучали по камню: в Штерне тоже начиналась оттепель.

Я проснулась ещё до рассвета. Мия спала, обняв свёрток с покупками, будто боялась, что ярмарка окажется сном и всё исчезнет, стоит разжать пальцы. Я переложила подарки в дорожный сундук, каждый — в свой кусок ткани, и коротко подписала узлы: «Лотте», «Бьянке», «Олине», «Мальгрет». Так спокойнее. Так меньше шансов, что в дороге что-то перепутается.

Когда мы вышли во двор, воздух пах мокрой соломой, конским потом и весенней грязью. Снег у стен ещё лежал серыми полосами, но под ногами уже не хрустело — чавкало. Конюхи ругались вполголоса, перекатывая по камню бочки, и я слышала в их голосах то же, что чувствовала сама: зима сдала позиции, но дорога от этого не стала легче.

У ворот нас ждала корета — добротная, с широкими колёсами и высоким коробом. Рядом, прислонённые к стене, лежали полозья: длинные, тёмные, смазанные жиром, готовые к тому, что выше по перевалу снег всё ещё держит.

— На равнине сейчас только на колёсах, — сказал старший конюх, затягивая ремень на упряжи. — Сани утонут. А ближе к хребту переобуем. Там белое ещё крепкое.

Я кивнула. В этот раз дорога обещала быть другой — зеркальной. Вроде бы назад, к дому, но по ощущениям — как будто всё заново.

Адриан пришёл, когда мы уже закрепляли сундуки. Без плаща, в дорожных перчатках, и от него пахло тем самым холодным металлом, который бывает у людей, привыкших к оружию и к коротким решениям.

— Выезжаете, — сказал он, будто отмечал факт, а не спрашивал.

— Да, — ответила я. — Пока дороги совсем не размыло.

Мия подняла голову, прижимая к груди свёрток.

— А вы с нами?

Он посмотрел на неё внимательнее, чем обычно.

— Нет, малышка. Не сечас.

Адриан достал из внутреннего кармана сложенный конверт.

— Передашь Мальгрет. Лично.

— Это… — я не стала спрашивать «что», потому что и так понимала: дела, которые нельзя доверить чужим рукам.

— И ещё, — он положил на крышку сундука небольшой кожаный мешочек. По звону внутри я поняла: монеты. — На лошадей. На случай, если кто-то решит, что травница должна платить дважды.

Я хотела отказаться — по привычке. Но сейчас это было бы глупо: дорога не любит гордости.

— Спасибо, — сказала я спокойно.

Он кивнул, и мы на миг замолчали. В этом молчании не было обещаний — только то самое уважение, которое иногда держит людей крепче, чем слова.

— Береги Мию, — сказал он наконец.

— Берегу, — ответила я.

Он задержался ещё секунду — будто хотел добавить что-то лишнее, но передумал. Потом коснулся пальцами края дверцы кореты, как прощаются с вещью, которой доверяют, и отступил.

— Увидимся, София, — сказал он.

Я не знала, где именно и когда. Но почему-то поверила, что это не просто вежливость.

Корета тронулась. Камень под колёсами быстро сменился грязью, и первые же брызги легли на полог, как метки: «дорога началась».

Первые два дня мы ехали по равнинам. Снег здесь ушёл почти полностью — оставил только мокрые островки в тени леса. Дороги стали тяжёлыми: колёса вязли, лошади тянули с усилием, и в корете всё время дрожало, словно её трясло от собственного нетерпения.

Но было и другое — запахи. Не зимние, колючие, а мягкие: сырая земля, прошлогодние листья, дым от печей, в которых топили не для уюта, а чтобы высушить дом.

На первой остановке нас узнали. Хозяин того самого дома, где нам когда-то подавали суп с крупой и тёплое молоко, вышел на крыльцо и широко развёл руками.

— Гостья графини! — сказал он с гордостью, словно это повышало статус его крыши. — Проходите, проходите. Мы уж думали — не увидим вас больше.

За столом нас снова ждали горячая еда и толстые ломти хлеба. Мия жевала быстро, с удовольствием, и всё время оглядывалась, будто искала, не появится ли где-нибудь ярмарочная музыка. А я ловила себя на мысли: на пути туда всё казалось чужим, а теперь каждый знакомый запах словно возвращал мне кусочек себя.

На второй ночёвке подали тот же навар из корнеплодов с сушёным укропом. И хозяйка — круглая, румяная — не отходила от меня, пока я не пообещала записать ей простую смесь от весенней простуды: чабрец да мёд, ничего особенного. Но людям важно не «особенное» — людям важно, что о них помнят.

На третий день мы подъехали к деревне, где нас тогда приняли у старосты — там, где я услышала ночной плач и впервые увидела Норена.

Я узнала двор сразу: тот же забор, та же калитка, та же печная труба, из которой тянуло дымом. Только сейчас снег под стеной был грязным, а во дворе уже стояла лужа — весна пришла и сюда.

Женщина выбежала на крыльцо ещё до того, как корета остановилась. Она узнала меня по лицу, а не по одежде, и на секунду замерла, будто боялась поверить.

— София… — выдохнула она. — Ты вернулась.

Из горницы вышел Норен. Медленно, осторожно, но сам. Он опирался на палку, и походка у него была ещё неровная, но в этом шаге было главное — движение.

— Я хожу, — сказал он, словно докладывал, и губы у него дрогнули. — Не быстро. Но хожу.

Я подошла ближе, присела и осторожно взяла его за руку — не как больного, а как человека, которому нужно подтвердить: да, это происходит на самом деле.

— Покажи ноги, — сказала я тихо.

Он смутился, но кивнул. Снял сапог. Пальцы были живые, розовые, только на одном ногте осталась тёмная полоска — память о том, как близко было.

— Болит? — спросила я.

— Когда долго стою, — признался он. — И когда холодно.

— Значит, живое, — сказала я. — Терпи. Весной всем больно. Даже земле.

Мать Норена плакала молча, прижав ладони к губам. Потом сунула мне в руки узелок.

— Это вам. Сало, сушёная малина… и морозец-трава. Я её теперь берегу, как золото. Ты ведь тогда… — голос сорвался. — Ты ведь тогда не дала мне похоронить сына.

Я не нашла слов лучше, чем просто кивнуть. Иногда «спасибо» звучит громче в том, как человек держит твою руку.

Мы посидели у них недолго — дорога звала дальше, и к перевалу нужно было успеть до вечернего холода. Но когда мы уезжали, Норен вышел за ворота и поднял палку в воздух, как флаг.

— Я помню, — крикнул он нам вслед. — Я всегда буду помнить!

Дальше земля начала подниматься, и воздух снова стал другим — более сухим, более прозрачным. Солнечные места уже пахли камнем, а тень — остатками зимы.

У подножья хребта нас ждали люди и заготовленные полозья. Переобувать корету оказалось делом шумным и даже немного смешным: мужчины ругались, снимали колёса, а Мия, сидя на камне, считала, сколько раз кто-то скажет «держи» и «ещё чуть».

Когда полозья легли на место, карета будто изменила характер: стала мягче, тише. Скрипнуло дерево, железо стукнуло о железо, и мы снова поехали так, как ехали туда — по снегу.

В горах снег держался крепко. Он лежал толстым слоем, белым и чистым, и только по обочинам уже виднелись тёмные пятна земли — как если бы кто-то поднимал край одеяла. Ветер был холодный, но не злой. Такой, который напоминает: выше всегда ещё зима.

Снежники встретили нас теми же синими ставнями — только теперь на них не было инея, а по крыше капало.

Матис вышел на крыльцо и сразу расплылся в улыбке.

— София! Вернулась! — он хлопнул ладонями, словно прогонял сомнения.

Марта выбежала следом, и её меховая накидка на этот раз была распахнута — в доме было теплее, чем зимой, и она не куталась до глаз.

А потом из-за их спин появился Томас. Без одеяла. Без того серого лица. Он был ещё худее, чем хотелось бы, но стоял ровно и дышал свободно.

— Я думал, что снова задохнусь, — сказал он, и в голосе его было не страшное признание, а спокойная память. — А ты тогда… ты открыла мне грудь.

Он смущённо потер шею.

— Я теперь, как кашель начнёт у кого, всем рассказываю: «не бросайте всё в одну кружку, пусть травы идут по очереди». С меня уже смеются. Но слушают.

Мия засмеялась первой.

— Это потому что ты важный, — сказала она. — Ты выжил.

За столом нас снова накормили хлебом и молоком, только теперь к молоку подали ещё и варенье — густое, почти чёрное. Марта поставила банку передо мной.

— Это тебе. Из той самой серебрянки добавляла. На память.

— Я уже не знаю, чем тебе платить, София, — сказал Матис, когда мы собирались дальше.

— Не надо платить, — ответила я. — Просто живите. И держите дом тёплым.

Он кивнул — серьёзно, по-мужски.

— Тогда знай: если тебе когда-нибудь понадобится крыша в Снежниках — она у тебя есть.

Это было больше любого золота. Это была точка на карте, где тебя ждут.