Я знаю все об этом виде растянутой во времени жестокости. Знаю о болезненном удовольствии от власти и наблюдении за жертвой при полном контроле над ситуацией.
— И ты позволил?
— У меня не оставалось выбора! — взрывается он, роняя на пол тяжелую деталь интерьера со звонким грохотом. — Я не мог связать его и запереть в подвале! Ковалёв не принимает советов и только отдает приказы, поэтому я лишь сглаживал углы и удерживал его от полного безумия. Моя тактика давала плоды! В последние дни он даже начал разговаривать с ней по-человечески, перестав срываться на крик, и я наивно поверил в успешный исход.
Закрываю глаза, пытаясь собрать разлетающиеся мысли в подобие системы. Никогда не теряющий контроль Руслан Асланов сейчас балансирует на грани срыва, и подобное поведение внушает страх. Одновременно я чувствую мрачную радость от осознания своей не одинокости в этом безумии.
— Когда она пропала?
— Она вышла с корпоратива сегодня вечером, выключила телефон и просто испарилась, а её настоящий адрес нам неизвестен. Сергей знал лишь указанный в резюме адрес.
Открываю глаза и всматриваюсь в бесконечные списки данных, выхватывая лица незнакомых людей в объективах городских камер.
— Мне нужно время.
— У нас нет времени!
— Тогда заткнись и дай мне работать!
В динамике шуршат лишь ровные статические помехи. Прямо сейчас мне плевать на субординацию, осторожность и все правила наших отношений, пока пальцы быстро стучат по клавиатуре под воздействием кипящего в венах адреналина.
Надеюсь, он не разнесёт гостиничный номер от злости. Хотя я точно знаю обратное, ведь Руслан Асланов в стрессе напоминает стихийное бедствие в дорогом костюме.
— Ника... — его тон внезапно смягчается, выдавая тщательно скрываемый от мира всепоглощающий страх за меня. — Ты в порядке?
— Нет, — отвечаю честно, не переставая печатать. — Я не спала тридцать часов, страдаю от дрожи в руках и чувствую ненависть собственного истощенного организма. Подобные мелочи не имеют значения, поскольку только я могу найти Алину до полного уничтожения города Сергеем или до появления Воронова. Так что молчи, пей свой кофе и жди моего звонка.
Отключаю микрофон одним резким движением и погружаюсь в работу.
Разворачиваю карту Владивостока, распутывая многослойный лабиринт из уличных камер и цифровых архивов. Городская система наблюдения оставалась моей главной целью последнюю неделю. Я атаковала её со всех сторон, искала бреши, пробивала виртуальные барьеры и обходила защиту, постоянно натыкаясь на глухую стену.
Но сегодня картина изменилась.
Смотрю на мигающий курсор в командной строке. Написанная мной программа, запущенная перед жалкими тремя часами забытья, наконец отработала и подобрала нужный ключ к городской сети. Я внутри.
— Есть, — шепчу, растягивая потрескавшиеся губы в торжествующей улыбке. — Попалась.
Быстро стучу по клавишам, вызывая схему города с тысячами мерцающих зелёных точек. Каждая из них заменяет мне глаза и уши, дотягиваясь до самых тёмных углов портовых улиц.
Самый опасный из знакомых мне людей ждет моей команды за тысячи километров отсюда. Мой ручной монстр. Осознание собственной власти пугает и возбуждает одновременно, смешиваясь с мрачным чувством превосходства, ведь я управляю им на расстоянии.
Начинаю с последнего известного местоположения, выводя на экран записи с ближайших камер за последнюю неделю и запуская поиск по лицам. Я обращаю разработанные в организации Воронова методы против него самого.
Жду целую вечность, пока нагревающийся ноутбук гудит от пиковой нагрузки. Жую оставленный медсестрой энергетический батончик и запиваю его холодным кофе, игнорируя отвратительный вкус. Я полностью ухожу в поиск, используя истощенное тело лишь в качестве биологического контейнера для разума.
Система выдает первое совпадение.
Алина Воронова появляется на записи возле продуктового магазина в трёх кварталах от адреса пять дней назад. Она несет пакеты с продуктами в неприметной тёмной куртке и надвинутой на лоб кепке, но ее выдает скрытая грация и походка обученного убивать человека.
Отмечаю направление её движения и плавно переключаюсь между камерами, методично выстраивая маршрут и читая следы словно раскрытую книгу. Она постоянно петляет, проверяется на наличие слежки, делает крюки и выходит через чёрные ходы. Стандартные приёмы контрнаблюдения из нашей общей учебной программы не могут обмануть меня. Я совершенствовала эти методы и отчетливо вижу скрытый маршрут.
Трачу еще один час работы и выпиваю три кружки принесенного медсестрой кофе, выходя на финишную прямую.
— Попалась.
Рассматриваю маленький двор невзрачной пятиэтажки на окраине, выросшей в советские времена. Алина явно выбирала место со слепыми зонами, лишенное прямого наблюдения у подъезда. Уловка не сработала против объектива на соседнем доме, направленного прямо на детскую площадку, где скрывалась главная тайна.
Замираю, забыв о воздухе в легких от увиденного. Пальцы соскальзывают с клавиатуры, оставляя следы липкого пота на пластике.
Запись двухдневной давности показывает Алину возле качелей с маленьким мальчиком. Тёмные волосы, упрямый подбородок и заливистый смех пробиваются сквозь немое видео. Я смотрю на маленького клона Ковалёва, чьи глаза, манера наклонять голову и каждый жест указывают на кровную связь.
Найденная мной тайна снесёт целую вселенную вокруг выстроенной Сергеем боли, разрушив всё до основания.
— Господи, — выдыхаю, торопливо вытирая мокрые от слез глаза. — Алина...
Хватаюсь за грудь, стараясь унять колотящуюся мышцу. Дрожащие руки совершенно не слушаются. Я обязана сообщить Руслану правду, но не представляю подходящих для этого слов.
Включаю микрофон непослушными пальцами.
— Руслан.
— Да? — отвечает мгновенно, словно ни на секунду не выпускал телефон из рук.
— Есть адрес. Записывай.
Диктую координаты, вслушиваясь в его повторения и шуршание бумаги на другом конце линии. Наступает тяжелая пауза.
— Ника... там есть сюрприз?
Смотрю на замершее изображение склонившейся к сыну Алины. Закатное солнце освещает ее лицо с выражением отчаянной любви. Застываю перед монитором, пораженная видом матери, готовой пожертвовать абсолютно всем ради ребенка.
— Да, — говорю, выдавливая слова с огромным трудом. — Там важная деталь, требующая личного присутствия. Езжай по адресу. И... Руслан?
— Что?
— Подготовь Сергея. После увиденного его жизнь изменится навсегда.
Отключаюсь до появления новых расспросов и обмякаю на постели, давая измученному организму передышку. Каждая мышца ноет, каждая кость болит, но внутри зреет мрачное удовлетворение от выполненной задачи. Я нашла призрака и теперь могу лишь надеяться на благоразумие Сергея Ковалёва при столкновении с реальностью.
Продолжаю изучать застывшее изображение матери и сына. Наследник криминальной империи вырос в нищете и постоянных бегах, вдали от чужих глаз.
— Удачи тебе, малыш, — шепчу экрану. — Твой папа отличается проблемами с контролем гнева, а твоя мама — самая храбрая идиотка из всех моих знакомых.
Больничный прибор издает монотонный писк, отсчитывая мой пульс.
Закрываю глаза в тщетных попытках уснуть и прокручиваю в уме различные сценарии развития событий. Я задыхаюсь от обилия вопросов без ответов, пытаясь предугадать реакцию Алины и Сергея, а также скрытые мотивы позволившего ей исчезнуть Воронова. Они играют свою драму на другом конце страны, за которой я могу лишь наблюдать.
Глава 28
Глава 28
РУСЛАН
Я сижу в полумраке гостиничного номера, который за эти семь дней стал моей персональной версией чистилища. Кондиционер выдыхает ледяной воздух, но мне душно — словно кислород в комнате закончился, и я дышу только углекислым газом собственной вины. Телефон лежит на столе, как надгробие. Я не поехал.
Каждый нейрон моего стратегического мозга, отточенный годами службы Ковалёву, вопил, что я должен быть там, рядом с ним. Моя функция — быть громоотводом для его ярости, холодным компрессом на его пылающий лоб, предохранителем в механизме, который вечно срывается с резьбы. Двадцать лет я выполнял эту роль безупречно. Двадцать лет я был тенью, которая подхватывает, когда свет падает. Но я не поехал.
В клинике, за девять часовых поясов отсюда, лежит женщина, и теперь каждый удар её сердца для меня важнее всей империи Ковалёва. Её безопасность стала моим принципом, её жизнь — единственной верой.
Я нарушил главный принцип консильери: никогда не ставить личное выше долга. И теперь расплачиваюсь за это, сидя в одиночестве и ожидая взрыва, который не смогу предотвратить. Саперы говорят, что самое страшное — это не обезвреживать бомбу, а слышать тиканье таймера издалека и знать, что не успеешь добежать.
Я слышу это тиканье. И оно становится всё громче.
Спустя пару часов телефон вибрирует, и я вздрагиваю, как от удара тока. На дисплее — «Босс». Беру трубку, и в ту же секунду понимаю: время вышло.
— Алина дома не появилась, — отрезает он, и в его голосе нет ничего, кроме холодной, смертоносной ярости. — Мы едем домой.