Опускаюсь в кресло. Оно жалобно скрипит. Откидываю голову назад, закрываю глаза.
Сергей летит к ней, и я не могу его остановить. Не могу даже поехать с ним, потому что моё место здесь.
Открываю глаза и снова смотрю на неё.
— Ты бы разобралась в этом за пять минут, — шепчу. — Ты бы увидела паттерн, который я не вижу. Нашла бы связь, которую я упускаю. Ты бы сказала мне, что я идиот, и была бы права.
Молчание. Только
— Проснись, Ника. Пожалуйста. Мне нужна твоя голова. Мне нужен твой взгляд на вещи. Мне нужна… — голос срывается, и я с удивлением обнаруживаю, что глаза влажные. — …ты. Просто ты.
Встаю, подхожу к стеклянной стене, прижимаю ладонь к холодной поверхности. Стекло запотевает от тепла, оставляя влажный отпечаток.
За стеклом Ника лежит неподвижно. Её грудь едва заметно поднимается и опускается в такт аппарату ИВЛ.
Дверь за спиной открывается. Леонид.
— Как она? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Стабильно. Токсины почти выведены. Мозговая активность в норме для её состояния. Рефлексы присутствуют.
— Но она всё ещё в коме.
— Да, её мозг восстанавливается. Это требует времени. Мы можем только ждать.
— Сколько?
— Руслан, ты знаешь…
— Сколько, Леонид?
Он вздыхает.
— Дни. Может, неделя. Может, больше. Но если судить по динамике… я оптимист.
Дни. Неделя. Вечность.
— Ты должен поспать, — говорит Леонид. — Если ты свалишься, то не сможешь быть рядом, когда она проснётся.
— Когда, — повторяю. — Ты сказал «когда», не «если».
— Я верю в неё. Она боец.
Киваю, признавая про себя: Ника — настоящий боец, сильная, не сгибающаяся перед обстоятельствами, с сердцем, закалённым в огне испытаний и взглядом, полным непокорности.
— Я посплю, — говорю. — Позже.
Леонид качает головой, но не настаивает. Он уходит. Дверь закрывается с мягким щелчком, и я снова один.
Возвращаюсь к ноутбуку. Где-то здесь должен быть ответ. Подсказка, которую я упускаю. Паттерн, который ускользает от моего уставшего мозга.
Мои глаза слипаются, буквы расплываются.
Закрываю глаза и впервые за двое суток позволяю себе провалиться в тревожный, беспокойный сон. Прямо здесь, в кресле, с ладонью на стекле.
Ритм её сердца убаюкивает меня, как колыбельная. И последняя мысль перед тем, как сознание гаснет:
И где-то на краю сознания, в той зыбкой зоне между явью и сном, я слышу изменение ритма.
Короткое, едва заметное ускорение.
Глава 24
Глава 24
НИКА
Пустота. Бескрайняя, бездонная, лишённая времени и пространства. Я словно растворяюсь в этой тягучей тьме, неспешно скольжу в её глубинах, где не существует ни звуков, ни света, ни мыслей. Здесь нет ни верха, ни низа, лишь тишина, густая, как смола, обволакивает меня со всех сторон.
Это состояние странно умиротворяет. Я замираю, как будто на краю между бытием и забвением, как стёртый сектор на старом диске, который ещё можно восстановить, но который сам об этом и не подозревает.
Постепенно пространство наполняется равномерным, механическим ритмом, который звучит так монотонно и размеренно, что начинает действовать на нервы, словно бесконечный, настойчивый стук, от которого невозможно отмахнуться.
Он просачивается в мою пустоту, как вода через трещину в плотине — настойчиво, громко, пока не заполняет собой всё. И вместе с ним приходит ощущение: я существую. Я где-то есть. У меня есть тело, лежащее на чём-то твёрдом, и с этим телом что-то не так.
Третьей накатывает тяжёлая боль, будто по венам вместо крови течёт расплавленный свинец. Она окутывает тело плотным коконом, проникая в каждую клетку, заставляя их пульсировать в унисон с глухими ударами сердца, и я больше не могу различить, где заканчивается её холодная хватка и начинаюсь я сама.
Знакомый звук медленно пробивается сквозь пелену туманных мыслей, будто откуда-то издалека доносится размеренное биение. Щелчок осознания обрывает цепь смутных образов, и я понимаю, что это кардиомонитор. Больница. Мое сердце продолжает стучать. Я жива.
Слово всплывает из темноты, оставляя странное послевкусие. Жива. Почему я удивлена? Часть меня ожидала другого исхода.
Пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжелыми, будто отлиты из свинца, а мышцы лица словно закованы в цепи усталости, накопленной за десятки бессонных ночей. Собираю остатки сил, чтобы преодолеть сопротивление собственного тела, как будто пробиваюсь через невидимую стену, надежно защищающую что-то недостижимое.
Первая попытка заканчивается неудачей, но я не сдаюсь. Вторая приносит крошечный просвет, через который тут же льёт ослепительный поток света, мгновенно обжигающий мою сетчатку и заставляющий вновь зажмуриться.
Медленно, с трудом приоткрываю глаза. Мир вокруг словно расплывается туманной пеленой, но постепенно очертания начинают приобретать ясность. Надо мной нависает стерильно-белый потолок, разделённый на квадраты подвесной конструкции. Лампы дневного света заливают всё вокруг безжизненным сиянием. Справа стоит стойка с капельницей, тонкая трубка тянется от неё к моей руке. Слева мерцает монитор, равномерно выводя на экран зелёную линию, которая в такт моему сердцебиению рисует плавные горы и долины.
Вот ты где, маленький мерзавец.
Пытаюсь пошевелить правой рукой. Пальцы отзываются с задержкой. На указательном — прищепка пульсоксиметра, вцепившаяся в фалангу и мерно мигающая красным. На тыльной стороне ладони пластырь скрывает иглу катетера. Кожа вокруг саднит.
С трудом поворачиваю голову, ощущая, как боль прокатывается по шее, заставляя мышцы протестовать, а в глазах на мгновение темнеет. Упрямство, словно внутренний мотор, подталкивает меня двигаться дальше, несмотря на сопротивление собственного тела. Мой взгляд останавливается на стеклянной стене, за которой находится он.
Руслан.
Руслан сидит в кресле, откинув голову, с закрытыми глазами, а его ноутбук едва держится на коленях, угрожая вот-вот соскользнуть на пол. Тёмно-синяя рубашка, вся измятая, словно он в ней спал, с расстёгнутым воротом и закатанными рукавами, обнажает его предплечья, на которых видны мои следы — желтеющие синяки от ногтей.
Тёмная щетина покрывает его челюсть, придавая лицу усталое, почти истощённое выражение. Сейчас он похож на здание, пережившее землетрясение: с виду стены ещё стоят, но внутри всё давно разрушено и завалено обломками.
Его правая ладонь прижата к стеклу, пальцы согнуты, словно пытаются дотянуться до меня.
Горло сжимает так, будто внутри разгорается пульсирующий комок, который не поддаётся ни логике, ни объяснениям. Не боль и не страх, а нечто необъяснимое, для чего у меня попросту нет подходящего кода или надёжного защитного протокола. Жжение в глазах становится невыносимым.
Во рту пересохло, язык словно приклеился к нёбу, дыхание тяжелое и неестественное. В горле ощущается что-то чужеродное, пластмассовое, будто меня лишили возможности дышать самостоятельно.
Интубационная трубка, подключённая к аппарату искусственной вентиляции лёгких, с каждым механическим толчком заполняет мои лёгкие воздухом, лишая свободы даже в таком простом, казалось бы, процессе, как вдох. Кто-то решил, что я больше не справлюсь сама.
Ирония: я всю жизнь доверяла машинам больше, чем людям, и вот машина дышит за меня.
Меня накрывает паника. Тело, привыкшее к контролю, не подчиняется. Я не могу говорить, не могу нормально дышать, не могу пошевелить ногами. Руки опутаны проводами.
Монитор реагирует мгновенно:
Дышать — это больше не мое решение, а обязанность, возложенная на меня машиной, следящей за ритмом моего тела, диктующей ему свои законы. Потеря контроля над таким простым и естественным процессом вызывает чувство ужаса, сравнимого разве что с глубочайшим предательством или моментом, когда ты встречаешь взгляд, полный ледяного равнодушия, и понимаешь, что тебя видят лишь как инструмент.
Воспоминания обрушиваются лавиной данных, которые мой мозг пытается рассортировать.
Лофт Руслана. Экраны в темноте. Чёрный ход в системе Воронова. Видеообращение: