— Пацан, — Илья обратился к Олечке, — охламон и оболтус, но не глупый.

— Тогда точно первый «В», у нас там девичье царство. Надо бы разбавить их прекрасную компанию. Оля, пометь себе, Зарубин...

–...Кирилл Ильич, 2018 года рождения, — с готовностью подхватил папаша.

— Они будут переводиться из сорок восьмой школы? — спросила Оля.

— Да, кстати, совсем забыла. Вы уже обговаривали с руководством той школы вопрос о переводе? Нам нужна будет справка.

— Она у меня с собой, — перебил Илья и полез во внутренний карман куртки.

Выудил сложенный пополам листок и две шоколадки. Одну положил на стол рядом с Ольгой, а вторую попёр ко мне, теперь уже вволю пожирая глазами. До меня было всего два шага, но даже за то время, что потребовалось для сближения, его улыбка из любезной преобразилась до обещающей. Что уж сулила его гримаса, я разбираться не стала, выставила вперёд руку и категорично отказалась от угощения со словами:

— Не ем сладкое, спасибо.

— Передарите кому-нибудь, — мурлыкнул он и положил лакомство поверх раскрытой папки с личными карточками сотрудников.

«Лучше выброшу», — едва не сорвалось с языка, однако я чудом сдержалась. Ему, может, невдомёк, что с недавних пор я на дух не переношу флиртунов.

Ромка был таким же. Обволакивал голосом, гипнотизировал жестами, сражал мимикой и вытряхивал из трусиков одним лишь взглядом. Мы переспали ещё до первого свидания, вернее, по пути в ресторан, где и должна была произойти официальная встреча. Он предложил подвезти меня, я по наивности согласилась.

В салоне мы обменялись заинтересованными взглядами, удовлетворились внешним видом друг друга. Спустя пять минут он обдал меня ласковой улыбкой, поправил свою чёлку и спросил какую-то ерунду. Я ответила что-то забавное, мы вместе засмеялись, а затем он свернул на обочину и сходу набросился на мои губы. Без намёка или предупреждения, просто притянул мою голову к себе за затылок и начал пожирать с варварской жадностью, выдыхая мне в рот горячие сгустки чистейшего безумия.

Я подхватила от него бациллу ненасытности с той же минуты. Ромыч заклеймил меня этим недугом. Мы занимались сексом везде. Боже-е, и сколь хорош был этот секс.

Мне вспомнилось, как однажды за ужином он вдруг отложил вилку, отставил в сторону тарелку с недоеденной пастой с морепродуктами под сливочно-чесночным соусом, тщательно вытер губы салфеткой, а после обмакнул палец в кружку со смородиновым морсом.

— Холодный ещё, — резюмировал, хищно поглядывая на меня через стол.

— Невкусно? Тебе не понравилось? Приготовить что-то ещё? — напрасно забеспокоилась, не понимая, что означает этот его сдирающий кожу до костей взгляд.

— Ты капнула на себя соусом, — он обошёл стол, прихватив с собой кружку. — Испачкалась, — ткнул в небольшое пятно на блузке. — Не люблю на тебе грязную одежду. Сними.

Он выделил слово «одежда», а «грязную», наоборот, произнёс глухо, давая понять, что на самом деле ему не нравится любая одежда на мне.

Рома упёрся задницей в стол, поставил морс рядом с моей порцией пасты и выжидательно скрестил руки на груди.

— Сейчас? — переспросила сконфуженно.

Ответом послужил короткий взмах рыжеватых ресниц.

Он всегда становился молчаливым в моменты острого возбуждения. Со стороны это походило на агрессию, но чуть позднее я разобралась, что его просто замыкало на сиюминутном желании, и вся сохранившаяся выдержка уходила на самоконтроль. Он умолкал и внутренне твердил себе, что должен сдерживать порывы, что мне нужно время, чтобы подхватить его запал и загореться, что брать женщину на сухую — это почти изнасилование.

Вот и в тот раз я опешила на долю секунды. Потом быстро расстегнула блузку и скинула с плеч. Он одобрительно рыкнул, зачерпнул пригоршню холодного морса из кружки и с непроницаемым лицом вылил мне на грудь.

— И вновь ты вымазалась, — раздосадовано покачал головой, растирая сладкую воду по коже над кружевом бюстье.

Я зашипела на контрасте ощущений. Морс холодил, движения руки воспламеняли. По животу текли неприятные струйки смородинового сока, а внизу уже закручивалась пружина ядрёного возбуждения.

— Ты такая неопрятная, Сонь.

Он поднёс к моему лицу кружку с напитком, запрокинул голову за подбородок и медленно наклонил посуду, чтобы морс начал выливаться мне на губы тоненькой струйкой.

— Сними с себя всё.

Я едва успела открыть рот, чтобы поймать сладкую нить питья. Раздевалась быстро, лихорадочно, ощущая, как внутри всё обмирает от его похотливого взгляда, прикованного к моему высунутому языку.

Он наклонил кружку сильнее, превращая тоненькую струйку в поток смородинового сока, который приходилось часто сглатывать. И делать это стало в разы сложнее, когда свободной рукой Рома перехватил моё горло и сдавил, желая чувствовать вибрацию от каждого движения у шеи.

— Прекрати глотать, — скомандовал шёпотом и сблизил наши лица так, чтобы соприкасались кончики носов. Чашка с морсом сместилась левее, но течь из неё не перестало.

Я заелозила на стуле, пытаясь избавиться от трусиков.

— Набери полный рот и подставь себя для меня, — плавил он мои засахаренные мозги. — Хочу выпить из твоего рта.

Прозвучало это абсолютно дьявольски, будто фраза из триллера с элементами жёсткого порно: «Хочу испить твою душу до дна».

Он действительно пил из меня и вколачивался с бешеной амплитудой, удерживая мою задницу на самом краешке стола.

Всё это будоражащее великолепие промелькнуло в памяти в едином порыве. Кровь прилила к щёкам, сердце забилось с частотой восьмицилиндрового мотора. Кажется, даже давление скакануло. Меня швырнуло в адский жар, а по телу выступили капли холодного пота.

Я отвернулась от пронизывающего взора брюнета и смахнула шоколадку с папки на стол.

Диагноз понятен без слов. У меня Ромко-ломка, очередной неконтролируемый приступ. Лекарство существует лишь одно.

Встала из-за стола и протиснулась мимо троицы у места секретаря. Почти бегом добралась до туалета, заперлась в кабинке, опустила крышку унитаза и плюхнулась на сиденье, поднося телефон как можно ближе к уху.

Запись одного голосового сообщения длинной почти в тридцать минут хранилась во внутренней памяти телефона. Я перенесла её в скрытую папку ещё в первые дни после расставания, задала сложный пароль, который намеревалась забыть тут же, но что-то пошло не по плану.

С тех пор я изредка наступаю на горло собственной гордости и утоляю тоску по любимому мужчине столь экстравагантным способом.

«Пухляш, я соскучился».

Всхлипнула, закрыла глаза, отдаваясь горькому наслаждению.

Он часто звал меня Пухляшом в минуты нежности. Вначале я бесилась, требовала прекратить обзывательства, отыскивала некий скрытый подтекст в этом обращении, мол, тебе бы похудеть не мешало. Однако быстро уверилась, что нравлюсь ему со всеми лишними килограммами. Ему и в голову не приходило ужаснуться:

— Что?! Ты носишь пятьдесят второй размер одежды?

Или воскликнуть:

— Не замечала, что твои трусики больше напоминают полотнище от парашюта?

А уж унизить меня фразой:

— Снова ночной жор? Перетащить для тебя кровать на кухню?

Подобного Ромыч себе не позволял, как, впрочем, и мне. Стоило замереть у зеркала в очередной обновке (в тот месяц, что мы были вместе, я тотально пересмотрела свой гардероб и каждый день баловала себя свежей тряпкой, потому как хотела соответствовать своему мужчине, а не выглядеть на его фоне задрипанной молью из села Кукуево)... Так вот, едва я начинала цепляться к своему отражению, сокрушаясь по поводу висячих боков или гусеничных складок на животе, Рома появлялся из-за спины, медленно стаскивал с меня одежду и понимался выцеловывать всякий дюйм отнюдь не идеального тела.

— Ты гладкая. Мягкая. Нежная. Сочная. Самая красивая. Идеальная. Я бы прописал твои параметры в канон и заставил всех девушек выглядеть столь же вкусно.

Я иногда спорила.

— Сам-то зачем-то дважды в месяц сидишь на сушке! А мне пытаешься втирать, что балдеешь от жировых складок?

И получала в ответ:

— Так это всё для тебя, Сонь. Чтобы и мысли не допускала слинять от меня по тихой.

На этом этапе он обычно стаскивал с себя рубашку или футболку, добиваясь моего обильного слюнотечения (текла я вся, к слову) и позволял шарить руками по всему атлетичному телу.

Снова пришлось вздохнуть. Запись продолжилась:

«Я тут подумал: где и как мы будем праздновать новый год? Накидываю варианты, до которых созрел. Первое, можем забуриться в спальню на всю неделю с запасом еды и воды. Я, наконец, утолю свою жажду до тебя... Наверное», — прозвучал глубокий грудной смех. «Не, серьёзно, Софийка, ты какая-то ворожея. Ни от одной бабы меня так не плющило, а с тебя прям по бетону размазывает.

Еду сейчас с этой Мухосрани и думаю, как хочу круглосуточно иметь тебя... рядом. В обоих смыслах. Чтобы и находилась со мной безотрывно, и я почти не покидал твоих дырочек. Бля-я, колдовская сила воображения. Подумаю о тебе, и всё колом».

Этому протяжному «бля-я» я научилась у него.

Чёрт бы тебя побрал, Гурьев Роман Егорович! Забрался ко мне в подкорку мозга и никакими заклинаниями его оттуда не выдворить.

«Так, о чём бишь я? Ах да, планы на новый год. Может, смотаемся в какой-нибудь Пхукет? Всё забываю спросить, ты вообще бывала заграницей? Набросай ответ, пока слушаешь, и добавь свою фотку. Желательно самую похабную, чтобы у меня появился повод накинуться на тебя с порога, как вернусь. А я наброшусь, не сомневайся. Все эти пижонские деловые ужины и шлюханские танцы перед инвесторами с призывом: «Дай, дай, дай побольше денег!» вызывают у меня апатию. А ты знаешь, о ком я фантазирую, когда начинаю скучать».