Но главное, что я никогда не спала с обнаженной грудью. Я не слишком доверяла всем своим родственникам, которые могли ворваться в мою комнату, пока я сплю, и что-нибудь сотворить со мной. И я не собиралась испугать их на всю жизнь, позволив им увидеть те части моего тела, которых я, вероятно, не увидела бы у них.

И пока я хлопала глазами, лежа в полутемной комнате, что-то еще убедило меня в том, что я нахожусь не у себя в комнате и не у себя дома.

Невозможно было представить себе, чтобы в какой-то точке вселенной или в каком-то круге ада я могла проснуться, лежа в постели только в трусиках, и при этом чья-то мерзкая рука обнимала меня за талию.

Я могла бы сойти с ума в ту секунду, когда поняла, что нечто тяжелое, что нависло над моим бедром и свернулось на моем животе, покрыто волосами. Я могла бы застонать, в первый раз ощутив чье-то дыхание на своей шее.

Я могла бы сделать все, что угодно, из перечисленного, когда проснулась.

Но не сделала.

В основном потому, что я узнала этот гребаный ярко-синий цвет. Я видела его, когда осматривала дом накануне. И, опустив глаза и прищурившись, я узнала оттенок цвета кожи на руке, спокойно лежавшей на моем животе. Она была светлее, чем моя. С темными волосками. Предплечье, покрытое жилистыми, натренированными мышцами. Если бы этого было недостаточно, я c закрытыми глазами могла бы узнать пальцы на своем животе.

Но, даже зная все это, я все равно невольно превратилась в манекен, лежа в кровати без майки и бюстгальтера и, в сущности, в объятиях одного-единственного мужчины на свете, которому я позволяла прикасаться к себе, поскольку доверяла ему, хотя никогда не призналась бы ему в этом. Потому что я даже не знала, когда я начала доверять ему, но в какой-то момент это произошло. Это чувство просто незаметно подкралось ко мне и теперь напомнило о себе, когда мне пришлось подумать об этом.

Но что, черт возьми, произошло?

– Доброе утро, Фрикаделька, – тихо и хрипло прошептал знакомый голос, и я ощутила, как Иван дышит, уткнувшись мне в шею, а также шевеление его влажных, мягких губ, артикулировавших вылетающие из его рта звуки.

– Утро? – спросила я, хмурясь от ужаса, но не так сильно, как мне хотелось бы.

Что, черт побери, случилось? Я попыталась размышлять… Но все мое тело было способно лишь на то, чтобы признать тот факт, что я дерьмово себя чувствую и ни черта не могу вспомнить о том, что произошло после того, как мы приехали к его родителям и его мама начала разливать борщ и всякий раз, когда я опустошала стакан, подливать мне коктейль из водки с апельсиновым соком, который она ни за что не хотела называть «отверткой», хотя это было настоящей «отверткой», несмотря на то что после второго раза Иван просил ее остановиться.