Но руководить миссис Луковой, как и моей мамой, не мог никто. Тем более ее сын.

А потом все было как в тумане.

Что, твою мать, произошло? – гадала я, снова почувствовав на шее вздох Ивана.

– Перестать волноваться. Ты разлила «Гейторейдж» по всей машине и посреди ночи сама заползла ко мне в постель.

О боже! Я застонала от ужаса. Серьезно. От ужаса. Откуда, черт возьми, взялся этот изотоник, и неужели я была настолько пьяна, что облилась им и решила, что лучше раздеться донага, чем принять душ? Это была одна из причин того, что я редко пила, вторая же заключалась в том, что некоторые напитки слишком калорийны.

И Ивану это должно быть прекрасно известно, потому что он тихо засмеялся, касаясь губами моей шеи.

– Я сказал, чтобы ты ложилась спать, но ты все время твердила, что умираешь…

Я хотела удивиться.

И не удивилась.

– …потом ты сказала «я разрушила ее», а я спросил, что ты разрушила. – Он замолчал, и в ту же секунду я почувствовала кожей, что его дыхание участилось, и стало легче.

Засранец.

Он, полусонный, смеялся, пытаясь подавить смех.

– А ты сказала, что разрушила свою… свою… – Он попытался унять смех, но, судя по тому, что его дыхание участилось еще больше, я поняла, что он смеется. Словно то, как сотрясался его торс, не говорило именно об этом, причем гораздо убедительнее.

Я заворчала:

– Заткнись.

Он продолжал трястись.

– Ты все время твердила, что ты разрушила свою печень, – пыхтя, проговорил он.

Прекрасно. Мне действительно казалось, что я что-то разрушила. И разрушила до основания. Я не могла ни хрена вспомнить. Я выпила больше, чем когда-либо. Больше, чем могла бы выпить снова. Но для начала, сколько водки миссис Лукова наливала мне в стакан? На вкус не было заметно, что она наливала много, но…