— Поначалу, конечно, все делать согласно воле моего кузена. Таверна будет давать нам средства к существованию — до тех пор, пока ты не окрепнешь окончательно. Пусть жизненные силы вернутся к тебе полностью, а Никлаус-младший подрастет. Если продать это имущество прямо сейчас, мой папаша немедленно приберет меня к рукам, запрет в своей конторе, заставит работать без продыха и, главное, у меня не будет повода отказать ему в этом! Если мы хотим отправиться на поиски твоих сокровищ, надо чуть-чуть выждать, усыпить его бдительность и завоевать независимость.

Мери сложила оружие: воевать против нежной улыбки и искреннего взгляда Никлауса не было никакой возможности.

— А я-то думала, ты уже исключил наш план из списка своих… — только и протянула она.

— Сто раз говорил же: я не хочу тебя терять, Мери Ольгерсен. Вот в чем и состоит мой единственный и твердый план! — искренне заверил он жену. — Давай пробудем здесь годика полтора-два, после чего, обещаю тебе, Мери, мы сразу же пойдем в плавание, куда скажешь.

— Ой-ой-ой, полтора-два года!.. — Мери вздохнула.

— Ты ведь его уже любишь, правда? — прошептал Никлаус, склоняясь над ней и сплетая пальцы с пальцами жены, вновь инстинктивно вцепившимися в колыбель малыша, чтобы еще побаюкать сынишку.

— Правда…

Взгляды их встретились, теперь нежность светилась в глазах обоих.

— Пусть он подрастет. И вы станете с ним такими же друзьями, такими же союзниками во всем, как ты была с Сесили, только у вас не будет боли, не будет тоски, невзгод, а главное — никогда не будет нищеты. Главное, главное, Мери! Я ни за что не позволю вам страдать в бедности!

— Полтора-два года… — все-таки вздохнула она опять.

— Как раз столько и надо, чтобы он избавился от младенческих капризов… Как раз столько и надо, чтобы ты перестала бояться потерять его и вновь захотела моих поцелуев. Как раз столько надо, наконец, чтобы Мери Рид-Ольгерсен смогла, как всегда, спокойно пойти навстречу судьбе!

— Я люблю тебя, Никлаус, — на одном выдохе прошептала Мери. Она вдруг так захотела его, к ней внезапно вернулось желание, утерянное в период ненависти к себе самой, уродливой толстухе со всеми болячками, какие только бывают у брюхатых.

Восемь месяцев спустя армия оставила Бреду, чтобы снова приступить к военным действиям[4], и повседневная жизнь города опять стала сонной и потекла по прежнему руслу. Каждый год в это время в таверне резко убывал поток посетителей, и нынешний ничем не отличался от минувших. Лукас Ольгерсен в душе сокрушался о том, что дела сына пошли хуже, но гордыня не только не позволяла ему посочувствовать Никлаусу, но напротив — вынуждала притворяться, будто такое положение его только радует. Они с сыном так и не помирились.