Торговая и общественная жизнь Венеции велась днем, ночью же весь город перебирался в казино, или большие гостиные, залы приемов. В период карнавала веселье обращалось почти в безумие, свобода переходила в разнузданность, и дож поглядывал на все это не без гнева, вот только помешать ничему не мог.

Эмма как раз и прибыла в разгар карнавала. Начавшись в октябре, он должен был закончиться в мае, но лишь для того, чтобы короткое время спустя возобновиться опять.

Эннекен де Шармон, человек с тяжелым взглядом и опущенными уголками губ, отяжелевший и заплывший жирком в результате неизбежного при его роде занятий гурманства — приемов без роскошно накрытого стола посол не устраивал! — Эмме ужасно не понравился. Хуже того, свое к нему отношение в душе она определяла не иначе, как отвращение: несмотря на сановный вид, от Эннекена так и несло предательством и алчностью, а ладони у него были вечно мокрые.

Зато этот тип был осведомлен абсолютно обо всем, что происходило в Венеции. Доказательство тому она получила сразу: не прошло и суток с той минуты, как Эмма высадилась на венецианский берег, а господин посол уже явился к ней с визитом: сказать «добро пожаловать» и выразить соболезнования в связи с безвременной кончиной его «дорогого друга» сэра Тобиаса Рида… Эмма решила для себя, что лучшее средство все заранее разузнать о Балетти до его возвращения — как можно чаще бывать у посла, так что принимала его приглашения охотно, хотя очаровывать его было для нее занятием противнее просто некуда.

В течение нескольких дней о прибытии красавицы Эммы де Мортфонтен узнал весь город.

Женщины сразу возненавидели ее, мужчины все как один кинулись ухаживать, а она изо всех сил старалась не выходить из роли безутешной вдовы, которую выбрала для себя из осторожности и предусмотрительности хотя бы на первое время. Ни за какие блага мира она не рискнула бы пойти на скандал, способный рикошетом настроить против нее Балетти, человека, ни дружеские, ни профессиональные связи которого были ей не известны. Так что пока она довольствовалась Джорджем, который, четко исполняя любую ее прихоть и отдаваясь целиком собственному чувству, проявлял себя отличным любовником.

По залу пронесся шепоток, и она повернула голову в сторону вестибюля посольского особняка. Сам посол находился рядом, и ей, как каждый вечер, приходилось отгонять от себя его зловонное дыхание черно-кружевным веером.

И, как каждый вечер, страдать от пошлости его речей, в которых не найти было ни одной интересной подробности, уклоняться от его тягостных ухаживаний…