Мери Рид его разлюбила.

Он это понимал. Корнель выслушал всю ее историю, от начала до конца, смирившись с роком, который разделил их временем и расстоянием, привел на опустевшее место новые мечты, новых людей. Этого Никлауса, который, как и сам он когда-то, сумел по достоинству оценить Мери и стать достойным ее, чтобы не потерять. Корнель не держал на него зла. Он не держал зла на них обоих. Что поделаешь, так уж вышло.

Но ему было больно. Он страдал молча, без слез, без криков, без упреков. Больно оттого, что доверился Тому, который вероломно добился его дружбы. В первое время после своего появления на «Жемчужине» Том был мучительно замкнут на себе самом и холоден, как сталь клинка. Постепенно, с течением месяцев, он менялся на глазах у Корнеля, понемногу оттаял, начал улыбаться, разговаривать с людьми. В конце концов он рассказал Корнелю о том, что был опасно ранен, утратил всякую память о своем прошлом и с тех пор жил чем и как придется. А больше Корнелю и знать было незачем. Том предложил ему дружбу, которой лишил его Форбен после того, как Корнель признался ему насчет Мери: как они любили друг друга, как ласкали и как собирались вместе отправиться на поиски сокровищ. Он ничего не утаил от своего капитана — и потому, что был честен, и из уважения к нему, считая, что признание ничего не изменит. Однако он ошибался. Клод де Форбен, как и он сам, не забыл Мери Рид. Позволив ей уйти, он с тех пор ни дня не переставал жалеть об этом. И, узнав, что Корнель ее у него отнял, Форбен разозлился.

— Ты меня предал! — взорвался он. — Ты! Единственный человек на свете, которому я доверил бы свою жизнь!

Корнель, не найдя других оправданий, только и смог сочувственно пробормотать в ответ:

— Любовь не знает хозяев, капитан. А у дружбы нет слуг.

Три дня спустя Форбен попросил у него прощения, однако с тех пор что-то между ними разрушилось. И вместо того чтобы дружно оплакивать эту невосполнимую утрату, они отдалились друг от друга. Каждый старался в одиночестве залечить сердечную рану, однако ни тому, ни другому это не удавалось.

Том явно воспользовался этим разладом для того, чтобы сблизиться с ним. Теперь Корнель знал, что, если он мог простить Мери ее молчание, смириться с тем, что другой человек вошел в ее жизнь, все же мысль о предательстве нового друга ему допустить трудно. Значит, если Мери права, получается, Том перехватил посланное ему письмо и тем самым навел на ее след Тобиаса Рида и Эмму? Корнель отказывался в такое поверить, что бы там ни говорила Мери. Столько лет прошло! Разве может она помнить лицо, которое и видела-то мельком? Она уверяла, что все дело в шраме. В самом деле, шрам приметный. Но так ли уж хорошо она разглядела Тома в кабаке? У Мери не было ни малейших сомнений. Однако все, что узнал Корнель о Томе за время, которое они вместе провели на «Жемчужине», опровергало ее обвинения. Конечно, Том был странным парнем, конечно, он никогда не говорил о своем прошлом, обо всем, чем он жил до того, как поднялся на борт, конечно, он был англичанином, конечно, из-за этой старой раны он порой начинал орать как оглашенный, конечно, он становился тогда злобным и агрессивным, не подпуская к себе никого, кроме Корнеля, и конечно, ему нравилось драться и убивать. Однако он был ничем не хуже остальных матросов.