Эмма вела дела, грациозно порхая между Чарльстоном и Кубой — по крайней мере раз в год она ездила в Гавану, чтобы присмотреть за своими табачными плантациями. Все остальное время она проводила за развлечениями или исполнением светских обязанностей. Как буржуа, так и дворяне в факториях были охочи до того и другого. Там устраивали маленькие дворы имени королевы Анны. Роль политических и светских центров исполняли дома местных правителей. Эмму приглашали на все обеды, концерты, балы или игры, и Кормаки тоже были везде желанными гостями.

Однако в последнее время всего этого ей уже не хватало. И виной тому была Энн. Подрастая и превращаясь в женщину, она начала проявлять характер, все больше напоминавший Эмме нрав Мери Рид.

Кормака, который проявлял себя по отношению к дочери властным, но справедливым, и не терпел ни малейших нарушений дисциплины, нередко возмущало поведение дочери. Энн получила самое лучшее воспитание и образование, какое только возможно, — за ее занятиями строго следила Эмма, она лично проверяла заданные девочке уроки, несмотря на то что у Уильяма это вызывало раздражение.

— Вы что, считаете, будто я не способен воспитывать собственную дочь? — как-то, не выдержав, вспылил он.

— Она стала вашей дочерью лишь потому, что мне так заблагорассудилось. Никогда не забывайте об этом, — вынуждая его замолчать, ответила Эмма.

И Кормак действительно больше не посмел об этом заговаривать.

Но вот неделю тому назад все рухнуло. Из-за одной сцены.

Эмма пришла к Кормакам немного раньше назначенного времени — по средам она непременно у них обедала. Слуга провел ее в маленькую гостиную. Услышав яростные выкрики Кормака, гостья не смогла справиться с любопытством и без приглашения явилась в кабинет хозяина дома.

От неожиданности у нее перехватило дыхание. Впрочем, и Кормак, увидев Эмму, замер, прервав на полуслове гневную тираду. Эмме на мгновение показалось, будто она видит перед собой Мери — тех времен, когда та была Мери Оливером, ее личным секретарем.

Энн, в одежде лакея, с перехваченными кожаным шнурком длинными волосами, свирепо глядела на отца и стойко держалась под напором его ярости. Мария Бренан, дрожащая и потерянная, тихо плакала, бессильно упав на диван.

— Ну, так что же случилось, дорогой Уильям, — наконец-то смогла с трудом выговорить Эмма охрипшим голосом, — отчего вы вспылили, да так, что весь дом ходуном ходит?

— А вас не учили стучаться? — вместо ответа рявкнул Кормак.

Эмма не обратила внимания на его слова. Только затворила дверь, чтобы скрыть эту ссору от жадных взглядов челяди.