Влад постарался вынырнуть из сгустившегося перед глазами мрака. Он полюбил так сильно, что, едва смог перевести дыхание от болезненного осознания, что это конец. На самом деле, не должен был влюбляться. Не должен был открываться, впускать в свою жизнь. Он с самого начала знал, что случиться в итоге… Не смог сдержаться. Слишком сильно полюбил. Не просто так… Больше жизни. Что значит полюбить кого-то так сильно? Это отдать жизнь, даже не задумавшись о своей собственной, потому что без неё ты и так мертв.

— Я люблю тебя… — посмотрел на неё затуманенным взором и в этом взгляде плавились, перетекая друг в друга миллионы оттенков нежности. — Как же я… тебя люблю. Прости меня…

Он смотрел с таким отчаяньем, с такой пробирающей до дрожи одержимостью, что стало страшно. За стеклом показался пригород. Вдалеке замаячили многоэтажки, высокие дымовые трубы котельных. Уж скоро.

— Заткнись… — залилась слезами, обхватив его лицо ладонями. — Заткнись и послушай меня внимательно. Если ты умрешь — вот тогда я тебя никогда не прощу. Я ещё хочу родить от тебя. Так что заруби это себе на носу. Ты меня понял?..

Он посмотрел с такой надеждой, что у неё защемила душа. Пальцы, накрывшее её ладонь сверху, дрогнули, разжавшись, а потом снова сжались, давая понять, что он услышал её слова.

Стасе показалось, что он её не видит или видит плохо, потому что он поморщился, несколько раз моргнув, словно пытаясь сфокусировать зрение, а потом улыбнулся своей фирменной, слегка кривоватой улыбкой и в этот момент из уголка губ потекла тоненькая струйка крови. Влад сглотнул, продолжая улыбаться, но уже не слышал ни своего имени, произнесенного дрожащим, сорванным голосом, ни зычной ругани Гончарова, грозившего всыпать ему по полной, если он не придет в себя, ни Костиного крика, звавшего на помощь у санпропускника.

…В ночном воздухе веяла утренняя прохлада. Она приятно холодила кожу. Или это не утренняя прохлада, а нечто другое? Такое приятное. Ему нравилось это ощущение. Странно, светило солнце. Откуда оно? Казалось, рассыпался на миллионы молекул. Он одновременно и есть, и будто нет. Все приобрело смысл. Он чувствовал, что любим. Что кто-то держит его, не отпускает. Жизнь? Это она? А ведь он любил жизнь. Умирать — это уйти во мрак. Стать пылью. Как же не хочется.

Хочется жить и любить.

Далекими слабыми сполохами начало проступать нечто похожее на смутные воспоминания, словно он уже где-то видел их.

Во-первых, не «ты», а «вы». Я с вами на брудершафт не пила.

Ничего страшного. Мне понравилось. Давно меня так не осаждали.