— Мне просто нужно переслать это всем нашим соратникам, и они узнают, кто настоящий предатель — кто действительно предал Братву. Никто не защитит тебя, Солоник. И никто не будет искать справедливости за твою смерть.

Я вцепился в челюсть Валентина, впиваясь ногтями в его кожу. Он вздрогнул и попытался вырваться, но я крепко держал его. — С тобой. Блядь. Покончено. Ты нажил себе много врагов на этом пути, Валентин. Как только разнесется весть о твоей смерти, люди подумают: Скатертью дорога.

Эрик выдохнул с ноткой несчастья. — Жаль, что я не могу присоединиться к веселью.

Я бросил на него взгляд через плечо и увидел, что он небрежно пожимает плечами. — Но ясно, что ты держишь все под контролем.

— Ты знаешь, что делать?

Эрик твердо кивнул, его глаза были темными и смертоносными. — Мы слишком много раз это обсуждали.

Он отступил, ухмыляясь. — Увидимся на другой стороне, придурок.

И он исчез за дверью, как будто его здесь никогда и не было.

Я оглянулся на Валентина, чьи глаза теперь были плотно закрыты. Он ждал своей неминуемой смерти. Сквозь стены поместья донесся громкий грохот, и он резко открыл глаза. Шум снаружи был почти оглушительным.

— Это звук падения твоей империи, Солоник. Никто не придет, чтобы спасти тебя, потому что все бегут, чтобы спасти себя.

Я вытащил пистолет и прицелился ему в грудь. Он умолял взглядом, открывая и закрывая рот, но не произносил ни слова. Я медленно опустил руку, пока пистолет не нацелился ему в колено. Я нажал на курок. Выстрел был громким, но его мучительный рев был громче. Пуля пробила коленную чашечку, и голень болталась свободно, кости были искорежены и едва удерживали верхнюю и нижнюю половину вместе. Такое кровавое месиво.

— Ты заслуживаешь смерти от руки Льва и Алессио за то, что сделал, но я проявляю милосердие, убивая тебя сам. Это будет больно, но это может быть немного менее болезненно, чем то, что Лев сделает с тобой, когда узнает, что ты убил его жену.

Наклонившись ближе, пока наши лица не оказались в нескольких дюймах друг от друга, я тихо зарычал, мой тон был угрожающим. — Я-лицо, которое ты увидишь, когда испустишь последний вздох. Думай об этом как о благословении и последнем акте милосердия.

Остекленевшие, полные боли глаза Валентина потемнели. — Милосердие? Я знаю…тебя лучше, Константин. Ты не…даришь милосердие. У тебя…нет сострадания. Я знаю, что я мертвец, который все еще дышит. Давай. Покажи…наихудшее.

— Наихудшее? — я издал тихий смешок. — Ты не захочешь этого увидеть.

Он ничего не сказал, но его слабые всхлипывания были всем, что мне было нужно. — Но раз уж ты просишь об этом, мы будем считать это нашим прощальным подарком. Я покажу тебе самое худшее и услышу, как ты кричишь в агонии.