– Но ты относишься к этому как к каникулам!
– Нет. Я все еще тренируюсь, я репетирую…
– Ты почти не обновлял свои социальные сети.
–
– Рубен, перестань говорить со мной так, будто я твой враг. Я пытаюсь помочь тебе с идеями! Как насчет завтрашнего визита Зака? Я уверена, что ты сможешь сделать прямой эфир или что-то в этом роде, чтобы группа оставалась на слуху. Если ты напишешь Дэвиду сегодня вечером, то к завтрашнему дню у тебя будет его разрешение на фото. Это называется проявлять инициативу. Ты уже взрослый парень, пора бы и самому это понимать.
Я игнорирую подкол.
– Это последнее, что они когда-либо одобрят. Они боятся, что общественность узнает о нас с Заком. Они даже не разрешают нам фотографироваться рядом друг с другом, не говоря уже о том, чтобы записывать прямой эфир без Джона у меня дома.
Это первый раз, когда я упоминаю о цензуре в разговоре с родителями. Я говорю об этом со всей возможной эмоциональностью, чтобы до них точно дошло, что я чувствую по этому поводу. Думаю, в каком-то смысле это тест. Я хочу, чтобы они попробовали. Чтобы они подошли и сказали: «Что ты имеешь в виду? Это ужасно. Хочешь поговорить об этом? Как мы можем помочь?»
Вместо этого папа достает свой телефон и бормочет «рабочая почта», а лицо мамы омрачается.
– Ну… Думаешь, ему вообще стоит приезжать в таком случае? Может, тебе стоит подождать до следующего собрания…
Ее слова меня шокируют.
– Ты серьезно? Мама, все, что мне осталось, – это встречаться с Заком наедине. Он мой парень.
– Вопрос в том, насколько
Я так обижен, так возмущен, что не могу придумать достойный ответ. Даже папа, видимо, думает, что все зашло слишком далеко, потому что он потягивается и встает.
– Ладно. Пойду приму душ перед ужином.
Мы с мамой смотрим друг другу в глаза. Она кусает нижнюю губу, выражением своего лица отчетливо показывая, как сильно разочарована во мне. Не могу сказать, что это выражение мне незнакомо. Я прекрасно знаю свою мать.
– Мы уже поели, – наконец говорит она отцу, шагая вслед за ним. – В холодильнике есть немного