Я роюсь в памяти, но у меня уходит не так много времени, чтобы вспомнить это имя.

– Да.

Теперь мама смотрит на меня блестящими от слез глазами.

– Это я защищала его. И у меня получилось.

Прикрыв веки, я мысленно складываю всю картину. Кусочек за кусочком. Моментально все становится ясным и понятным. Две фразы, и все вопросы находят свои ответы.

Мои родители не ненавидели Роббинсов, не были против моей дружбы с Вив и тому, что я встречалась с Кайденом. Они боялись, были сбиты с толку сложившимися обстоятельствами, не понимали, как быть и что делать с тем, что уже произошло.

Я не знаю, карма ли это. Все равно. Мне просто не хочется, чтобы мои близкие страдали.

Я закрываю глаза руками и пытаюсь подобрать слова, но у меня их нет. Несмотря на то, что я уже несколько лет пытаюсь играть словами, рифмовать, подбирать слог – сейчас я не могу ничего произнести ни вслух, ни даже в своей голове.

– Мне предложили огромный гонорар за это, и я нашла слабые места обвинения, – продолжает говорить мама. – Нашла детали, которые помогли защите оправдать его и оставить безнаказанным. Я всегда относилась к работе таким образом. И не важно был ли клиент виновным на самом деле, я всегда защищала его. При любых обстоятельствах.

Я знаю. Быть адвокатом по уголовным делам, значит быть непробиваемой глыбой льда. Такой моя мама и была всегда. Она выполняла свою работу вне зависимости от тяжести преступления клиента, который ее нанял.

– Но это дело… – ее голос срывается на тихий плач. – Это дело сломало меня. Как женщину, как жену, как… мать. Я старалась не думать, но, когда узнала, что этот мальчик с тобой… Боже мой, Трейси. Я видела улыбку на твоем лице, когда ты думала о нем, ты же все время о нем думала. Все это стало таким огромным грузом для меня. Я отдалилась от тебя и от твоего папы. Я не могла справиться с этим. У меня в голове постоянно роились ужасные мысли, словно мне дали пистолет и попросили нажать на курок. Словно это я была виновной в том, что это мальчик остался совершенно один.

Я убираю руку и смотрю на плачущую маму. Но у меня все еще нет слез.

– Мне было страшно и сейчас страшно. Если бы я только его не знала, если бы только ты его не любила….

– … твоя бы совесть была в порядке, верно? – заканчиваю я. – Как и всегда. Как и до этого, когда ты защищала всех тех богатых ублюдков, которые не хотели платить за содеянное своей свободой.

Мои слова грубые. Но это правда.

Мама кивает, с трудом сглотнув.

– Да.

На дрожащих ногах я ступаю по ковру, сомкнув пальцы в кулаки. Остановившись, я смотрю ей в глаза: