БЮЛЬ

Ее называют Бюль — Пузырек. Она действительно вылитый пузырек. Я так и не знаю, откуда пришло это прозвище. Может быть, из детства, но Бюль никогда не рассказывает о своем детстве. Она вообще никогда ничего не рассказывает. Бюль пьет, а напиваясь, заговаривается, болтает невесть что.

Когда я познакомился с Пузырьком, она не пила. Тогда она была красива и кожа ее дышала свежестью. Волосы светлые, стрижка под мальчика, глаза темно-карие, по-детски капризная гримаска и великолепный рисунок пленительного рта. Я зашел пообедать в кафе-ресторан «Маленький Париж». Это заведение отличается умеренными ценами, и поэтому его посещает самая разношерстная публика: журналисты, художники без единого су, телевизионщики, бывшие любители путешествий автостопом, бывшие бунтари шестьдесят восьмого, которым не удалось хорошо устроиться в жизни, безработные актеры, спившиеся поэты. Здесь прилично готовят рагу, подают сносный антрекот. Мне нравится приходить сюда. Рассматривать стены, оклеенные плакатами XIX века, со всей серьезностью обличающими страшный порок алкоголизма. Это всегда вызывает улыбку у новых посетителей.

Итак, в тот вечер, я был на грани разрыва с Алин. У нас совсем не ладилось. Почему? Трудно сказать. Виной ли тому наша разница в возрасте? Алин ненамного старше Бюль, а мне давным-давно перевалило за сорок.

А может, это моя вина? И в самом деле я очень вспыльчив, несдержан, часто агрессивен. В вечном смятении, я словно пытаюсь убежать от тоски, въевшейся в кости. Пытаюсь утопить ее в вине. Люблю выпить — что верно, то верно. Так я меньше боюсь смерти, меньше боюсь открывать почтовый ящик, где непременно обнаружу пли судебное извещение, или другое неприятное послание. Часто мной овладевает глухая злоба.

Временами я ненавижу весь мир. Сколько раз, в бешенстве, словно кипящая лава, обрушивался я на Алин, за неимением другой мишени, извергая чудовищные проклятья, оскорбления, самую отборную брань. Бывало и хуже. Дважды или трижды я даже поднял на нее руку. А после долгие часы меня мучила совесть. Алин говорила, что так или иначе нам придется расстаться, что это не жизнь, а кромешный ад. Я соглашался. Шел спать «к себе». Случайно встречаясь, несколько дней мы делали вид, что не замечаем друг друга, потом один из нас — обычно Алин — сдавался. Она шептала мне кротким, дрожащим голосом: «Если хочешь — зайди поужинать». Она всегда говорила «поужинать» вместо «пообедать». Вероятно, эту привычку она унаследовала от своих далеких предков — крестьян. Я заходил. Мы включали телевизор. Алин предлагала привести мне в порядок ногти. Я соглашался. Во мне пробуждалась смутная нежность. Съежившись, Алин прижималась ко мне и начинала рыдать. Слезы портили черты красивого, холеного лица. Какое-то время на нашем небосклоне все было безоблачно, затем ад быстро возвращался. И снова лицо Алин со следами побоев и выражением смертельной ненависти, я — дико рычащий, соседи, которые, потеряв терпение, колотят в стены, угрожая вызвать полицию.