Вздыхаю и уже жалею, что написала Бородину об этом. Но хотелось, чтобы он знал.

— Ничего серьезного. Опять поговорили про то, что я уже в состоянии сама выбирать, с кем мне можно общаться.

— Мне уже паковать вещи?

Цыкаю.

— С какой стати?

— Ну мало ли, — тихий смех отдается эхом в груди, — может, меня отчислили уже, а я тут валяюсь на кроватке и ни о чем не подозреваю.

— Чушь не говори, — морщусь от одной только мысли, что папа может такое выкинуть.

И тут же одергиваю себя. Не может и не сделает.

— Так о чем речь шла?

— Я пообещала, что ты будешь вести себя как паинька и больше никакой агрессии.

Он молчит. Слышу только его дыхание.

Жду.

— Не могу тебе этого пообещать, — эта фраза вышибает из легких воздух.

— Почему? — облизываю пересохшие губы и прикрываю глаза.

— Потому что если что-то будет угрожать тебе, то я забью на свое же обещание быть паинькой. Поэтому, извини, но я не могу тебе это гарантировать.

— А что мне может угрожать. Бородин? — закусываю палец, чтобы перестать лыбиться как влюбленная дурочка.

— Ты уже забыла свой приход? Да и Маркелов никуда не делся и не исправился, поверь мне.

— Яр.

— Снежинка, я все сказал. Если это будет касаться тебя, пусть я лучше вылечу из школы, но тебя никто больше не тронет.

— Хорошо, но в остальное время-то ты сможешь с собой справиться.