Сцепляю руки на груди, кайфуя в кресле-кушетке.

— А ещё Никита ей доверяет и...

Дед кашляет, отдаляясь от кресла рядом. Просит свою любимую Марту сделать нам чай и наконец говорит:

— Мне кажется, мальчик мой, что терапия пошла вам двоим на пользу..

— Терапия? Эй? Ты меня вообще слышал?

Тот смётся и чеканит рублём.

— Я о любви, и ты такой же упрямый, как и твой брат...

Усмехнулся, процедив:

— Мы соперничали всю мою сознательную жизнь, какой он мне к чёрту брат?

Тот пожимает плечами и выдаёт очевидное.

— Родной.

— Баатюшки, у тебя память отбило?

— Кровь ничего никогда не решала, мой милый... И то, что ты этого не понял за твои 31, не делает тебя лучше.

Правда же... мы не кровные, я не обязан ему, он не обязан мне. Но изводим мы друг друга до сих пор так, как не изводят заклеймённые той самой молекулой ДНК. Дед вздыхает, поняв лишь одно, что я ещё слишком глуп, чтобы понять очевидное — с братом не стоит ссориться... но я его, чёрт возьми, ревную, ненавидя за то, что в детстве со мной не доиграли в игрушки. Ха, вот это открытие на приёме у детского психолога с 40-калетним стажем.

— Марта? — Переспрашиваю, но, не дожидаясь ответа, встаю с места обетованного и иду в сторону двери, открываю ту небольшим скрипом, прикрываю дверь дедушкиного кабинета. Прохожу мимо папиного, не решаясь зайти туда. Спускаюсь вниз по скрипучим ступеням, пытаясь не сбуровить мамин любимый палас.

Замираю, расслышав смех... её смех... Звонкий и до огонёчков живой. Крадусь по коридору, приближаюсь на кухню. Заглядываю туда, любуясь открывшейся картиной.

Мама обнимает Свету, заглядывая той в глаза. Моя девочка хохочет, не переставая держаться за спинку стула, на котором Никитка уплетает торт, что принесла с собой эта прозорливая Нинель, невеста моего гениального брата, с которым отец с утра умотал на рыбалку, не взяв меня, блин.

— Эй...

Марта отрывается от заваривания одной кружки чая для деда. Унимает дрожь в руках и наконец говорит хоть что-то.

— Светочка, думаю, Вы благотворно влияете на мальчика...