Я предвосхитила его возможные нападки, потому что сама начала беседу вызывающе.

- Вы намереваетесь устроить здесь суд? - спросила я резко. - А нельзя ли было обойтись без этого издевательства?! Всем известно заранее, каким будет приговор!

Брюн молча смотрел на меня, и в его взгляде, к моему удивлению, промелькнуло даже некоторое сострадание. Заметив это, я почувствовала себя уязвленной до глубины души.

- Разве не так? Разве не вы манипулируете всеми этими судьями? Они ваши марионетки!

- А вы, мадам, предпочли бы, чтобы ваш муж был казнен без суда, как были казнены некоторые его сообщники пониже рангом?

Даже сами эти слова - «чтобы ваш муж был казнен» - полоснули меня по сердцу, как кинжал. «Мой муж! Что он говорит о моем муже? Провалиться бы тебе на месте, болван, за одну только эту фразу!» Я затаила дыхание, стараясь не выдать чувств, овладевших мною, и опустила глаза, чтобы скрыть ненависть, зажегшуюся в них. Немного выждав, я проговорила:

- Мне хочется лишь одного: чтобы суд был честным.

Он пожал плечами.

- За чем же дело стало? Я ведь даже не вхожу в состав военного трибунала.

Генерал прошелся по спальне. Я неотрывно следила за ним взглядом. Он вдруг резко повернулся на каблуках и жестко произнес:

- Впрочем, вы правы. Приговор известен заранее и вариантов тут быть не может.

- «Закон ясен и не допускает никаких оснований», - в тон ему насмешливо процитировала я. - Знаете, чьи это слова?

- Чьи?

- Фукье-Тенвиля! Помните такого республиканца? Он тоже глумился над законами.

Помолчав, я усмехнулась:

- Он говорил мне это, когда судил во время террора. И где теперь его голова?

Напоминание о Фукье-Тенвиле, которого, впрочем, я вспомнила совершенно случайно, раздразнило Брюна. Наверное, подумала я, у него тоже на совести есть грехи подобного рода. Ведь его поведение при усмирении роялисткого мятежа на юге Франции тоже овеяно кровавым туманом…

Но генерал не столько испугался, сколько рассердился. Сдвинув брови, он резко подступил к моей постели:

- Я думал, вы будете просить. А вы - угрожаете?!

В душе у меня было столько ненависти к нему, что я не струсила, хотя и знала, что нахожусь в полной его власти и что он волен, при желании, расстрелять Александра, лишить нас всего, сравнять с землей наше поместье. Но я знала, что жизни мужа никакими мольбами и унижениями у него не выпрошу, а если так, то к чему играть в эту безнадежную игру? Не лучше ли пойти ва-банк и разыграть нечто новое? Подтянув одеяло к подбородку, словно защищаясь от его присутствия, я зло выпалила: