— Лёша сказал: «А что такого? Я ж не знал, что это какая-то тайна. Я так, упомянул между делом», — Дина пристыженно опускает глаза.

— Зашибись. Ну вы даёте. Чем ещё ты с Лешей поделилась? Какими моими секретами? Выкладывай, чтобы я морально была готова.

— Лиль, больше ничем. Клянусь. Ты же знаешь, я всегда на твоей стороне, за тебя любого порву. Я так лажанула в этот раз, прости. Язык мой — враг мой. Хочешь, я Артёму сама позвоню, всё объясню?

— Нет, спасибо, ты уже объяснила. И помогла. Очень, — встаю из-за стола.

— Лиль…

— Девушка, могу взять стул? — слышится за моей спиной.

— Можете, он свободный, — не обращая внимание ни на Дину, застывшую с открытым ртом, ни на Карину с Машей, в недоумении на меня смотрящих, выхожу из столовой.

Шагаю, куда глаза глядят, без какой-либо конечной цели в голове. В одну секунду торможу у первого попавшегося окна. Присаживаюсь на широкий подоконник. В нерешительности кручу в руках телефон. До конца перемены ещё есть время. Поэтому надо решиться сейчас, а то каждая минута, откладываемая на потом, как будто отдаляет меня от Артёма ещё дальше.

Извиняться всегда сложнее. Проще обвинять в чём-либо. Слова обвинений и претензий вылетают легко, на эмоциях. А вот извиниться — целая наука. И честно сказать, я в ней не особо сильна. Так как привыкла больше обороняться, чем раскрывать душу. Ведь признаться в том, что была не права, своего рода откровение.

Выдыхаю. Не думать ни о чём. Просто набрать номер. А дальше всё будет зависеть от того, ответит ли Артём на мой звонок, что он мне скажет, с какой интонацией.

Вот, уже анализировать начинаю.

Ещё раз выдыхаю. Пара комбинаций клавиш по дисплею. И звонок улетает. И, как специально, сопровождается ужасными, длинными, раздражающими гудками.

Абонент «Артём» не отвечает. Два раза.

Моральный груз на моих плечах становится ещё тяжелее. И настроение из «просто тоскливого» трансформируется в «ниже плинтуса опустившееся». Разворачиваюсь лицом к окну. Унылое серое небо. Снег. Размашистый. Хаотичный. Противный. Сырой. Точно придётся шапку свою дурацкую надевать.

А кто-то без шапки ходит. Морозит свои оттопыренные уши. А я бы их руками согрела… И сама бы согрелась, уткнувшись в широкое мужское плечо. Но, «мужское плечо» где-то далеко и трубки брать не хочет. Так что правильно говорят: сама дура виновата.

Всё, соберись. На лекции пора.

Оставшаяся пара тянется бесконечно. С Диной, которая сидит рядом со мной, не разговариваю. Она и не пристаёт. Молча, опустив голову, строчит в тетради за бодреньким голосом препода. А я лекции потом у кого-нибудь перепишу. Не до них мне сейчас. Мысли другим заняты. И вполне себе конкретным «другим».