Улыбаюсь сквозь слезы. Я поступаю верно!

— Я давно простила.

Во взгляде мужчины появляется нескрываемое облегчение. На секунду Лазарев прикрывает глаза.

– Скажи, ты хоть раз думал о том, что если бы я… ну… если бы… - прикусываю с силой внутреннюю сторону щеки так, что рот вкусом железа наполняется. Каждое слово с трудом дается, но отец меня сразу понимает.

– Думал, — его подбородок будто каменеет, — но намного позже. Судьба меня жестоко наказала, Алена. Мы с Верой потеряли ребенка. Я думал о том, что сделал… про те деньги на аборт. Прячу лицо на широкой груди, где гулко сердце бьется.

Я ему верю. Чувствую раскаяние.

– Спасибо, – тяжелый вздох, так и не найдя выхода, вибрирует в его широкой груди. — Спасибо, девочка моя, за шанс. Ты не пожалеешь.

– Убрал руки от моей жены!

Охнув, поворачиваюсь в сторону двери. Дима! Всегда смуглая от природы кожа мужа, сейчас почти белая, как пергамент. Он не смотрит на меня. Все внимание любимого сосредоточено на мужчине, что держит меня в объятиях. Судя по клокочущей ярости в глазах мужа, он услышал лишь последние слова и воспринял их по-своему. Дима решительно приближается к нам, и чтобы не допустить непоправимое, мне ничего не остается, как выпалить все на одном духу:

– Это мой отец!

Дима останавливается так резко, словно на невидимую глазу стену натыкается. С ходу отрицает, либо просто не хочет с правдой мириться:

– Это чушь какая-то! – крылья носа раздуваются, когда он Лазарева взглядом в стену вбивает. — Это он придумал?