Проверяю свою теорию.

Перемещаю руку на юг.

Ноздри Чарли раздуваются, глаза закрываются.

Хм.

— Устала? — Я снова кладу руку ей на плечо, скользя по ее предплечью.

— Эм… не совсем.

Боже, ее кожа чувствуется потрясающе. Моя по сравнению с ее загорелая и грубая. Я мог бы прикасаться к ней всю ночь, и теперь уверен, что Чарли позволила бы мне.

Девушка продолжает наблюдать за мной, все еще перекатившись на бок. Сиськи все еще восхитительно прижаты друг к другу и выставлены напоказ, ее совершенно белый лифчик — маленькая кружевная вещица, которая мало что оставляет моему воображению. Я вижу ее темные соски сквозь ткань. Стараясь не замечать, как они морщатся, когда я позволяю подушечкам пальцев задержаться на ее бицепсе.

Мы лежим так бог знает сколько времени, моя рука покоится на одном и том же месте, пальцы исследуют, но не в полной мере. У меня не хватает смелости сунуть руки куда-нибудь еще. Что, если она меня ударит? Что, если ей это понравится, а я не знаю, как с этим справиться?

Что если, что если, что если.

Черт!

— Джексон. Перестань все переоценивать, — шепчет она, и это чертовски сексуально. — Ты ничего не испортишь.

Откуда она знает, о чем я думаю? Неужели это так очевидно?

— Ты такой милый, — добавляет она.

— Я милый? — Нет, это не так. Щенки милые. Котята очень милые. Дети милые. Я Голиаф. Огромный ублюдок, который сражается в битвах на траве — парень, у которого, оказывается, есть талант, и больше ему ничего не нужно.

— Скажи: «Спасибо, Чарли».

Я закатываю глаза.

— Скажи: «Я милый».

Я качаю головой.