А когда она все же заснула, то почти сразу проснулась от того, что женский голос громко и ясно сказал ей прямо в ухо:

– Первуша мертв!

Мирава проснулась от этого голоса и от дикого стука собственного сердца. Никого чужого в избе не было, да она и знала, что голос прозвучал из Темного Света. Первуша – старший сын тетки Зельяны, тот, что не вернулся, но и смерти его никто не видел.

Значит, он все-таки погиб! Мирава отгоняла эту мысль, пытаясь думать, что ей мерещится – наслушалась за день прощаний, теперь прощается и с теми, кого не называли!

Она крепче прижалась к Ольраду, ища спасения в его объятиях. Но едва она задремала, как тот же голос сказал:

– Хотобуд мертв!

Хотобуд был тетки Зельяны муж…

До утра Мирава услышала еще шестнадцать имен и запомнила все до одного. Нет, ей не мерещится. На призывы родных прилетели не только званые души – вернулись все. Как все ушли из дома и как вместе пали в битве. Они нашли среди тархановцев того, кто лучше всех способен их услышать, и от них Мирава не могла отделаться, мол, ничего не ведаю…

Когда Ольрад проснулся, она шепотом рассказала ему о ночных гостях.

– Что делать-то? Рассказать людям… Зельяне, Нежизне? Или пусть лучше ждут?

Ольрад подумал, потом сказал:

– Лучше молчи. Сейчас время настало лихое. От малой-то беды мать твою чуть со всем двором не сожгли, незачем никому знать, что тебе тоже… гости являются.

Мирава поняла его. В лихое время и невиновный может оказаться виноват, а ей, дочери ведуницы, лучше не намекать на свои способности. Пусть уж лучше ждут…

Но едва она так подумала, как явилась и другая мысль: а что если души Хотобуда, Ярыша и прочих, из-за ее осторожности не упокоенные как следует, будут к ней являться с упреками? Мирава зажмурилась, вообразив полную избу голодных и разозленных духов. Сердце замирало от тоски и безнадежности. Нигде не было покоя, мира, передышки от горестей. С лихорадочной страстью она прижалась к Ольраду: не столько уже радуясь, что он здесь, сколько боясь, что опять его унесет новым порывом бури, в один мах сдует ее такое хрупкое и ненадежное счастье…

* * *

Наутро те тархановцы, кто вчера со своими простился, повез их в последний путь. Остатки поминального угощения собрали и вынесли к корням старого дуба на валу, соломенную или тряпичную куклу возложили на санки и повезли на особое место на краю жальника. Краду выкладывали небольшую: несложно сжечь пук соломы. Быстро остывший прах собирали в горшок, чтобы весной, когда сойдет снег и оттает земля, насыпать над ним могильный холмик.

А в других избах продолжались прощания, на столе лежали шапки покойных, а женщины выпевали свое горе, стараясь научиться жить в этой пустоте и безлюдье недавно такого населенного городца: