Повернувшись, Ярдар пошел прочь.

Постепенно совсем рассвело, время близилось к полудню. Ярдар велел разобрать пару старых клетей и использовать бревна для более прочного завала у ворот – на случай если русы опять пойдут на приступ с пороком. Мужчины взялись за дело, бабы стали потихоньку таскать дрова от ворот обратно по избам – топить было нечем, все мерзли. Обнаружилась нехватка воды – в Тарханове не было колодца, за водой всегда ходили на реку, но сейчас путь к проруби был закрыт русскими дозорами, да и ворота не открыть. Стали топить снег. Бабы причитали, но Вербина и Дивея унимали их, за что Ярдар был им в душе благодарен. Дела и так были хуже некуда, а бабий вой в тесноте городца мог бы свести с ума.

Наступил и миновал полдень. От русского стана доносился упорный стук множества топоров. С чем они возились у своих костров, разглядеть не удавалось, но было ясно одно: уходить они не намерены и ищут способ ворваться-таки в город, невзирая на заваленные ворота и ледяной вал.

– Может, предложить им что… – сказал как-то Стоян. – Может, дань заплатить…

– Мы им не смерды – дань платить! – отрезал Хастен. – Шишка лысого они с нас получат! Чтобы мы, хазары, каким-то чащобам дань давали! Не было такого никогда и не будет, хрясни меня лютый!

– Русам и греки давали дань, – возразил Стоян; у него на уме были шестнадцать его внуков. – Мы лучше цесарей, что ли?

– Эти скопцы только и умеют, что друг к дружке задом поворачиваться! – грубо ответил Хастен. – Мы-то не таковы! Мы – Хазар-Тархана дети, нас так просто не возьмешь! За нами хакан-бек, за нами Хазария Великая!

– Далека Хазария-то! – воскликнул Завед. – А эти навцы вон они, рукой подать!

– Заведушка, они ж дани не просят! – напомнил Кремыка. – Не нужна им наша дань.

«Им головы наши нужны», – этого старик не сказал, но все его поняли.

– Может, хоть баб, девок, чад… выпустят, – пробормотал Овчан, убитый смертью дочери. – Что им…

– Если отошлем их, они все русам в челядь пойдут! – возразил Хастен. – А будем биться – гляди, отобьемся, всем волю сохраним.

«Но не жизнь», – мысленно ответил ему Ярдар.

Ну, так что же? День или два дня назад… а может, двести лет, – он сам думал, что лучше умереть вольным и гордым человеком, чем ползать, как раб злой судьбы. И вот судьба пришла, чтобы предложить ему окончательный выбор.

Для себя он не усомнился бы. Но… Унева? Ее чадо?

Но представить Уневу в руках русов, рабыней, которую они уведут к себе… и дитя родится рабом… было ничуть не легче, чем представить ее мертвой. Тем не менее жалость к ней пронзала сердце, как острый нож. Сильнее страха смерти, сильнее порушенной гордости… Ярдар согласился бы на что угодно, если бы мог уберечь ее. Но такого выбора ему никто не предлагал.