Свена как будто окатили ледяной водой. Он немало видел убитых и понимал, чего ждать от тех или иных ран. Но сейчас он… не понимал.

– Годо! – Он упал на колени, будто надеялся, что брат разъяснит ему эту странность.

Сейчас он приподнимется и скажет: «Гля-а-адь… как меня зацепило-то!»

Годо поднял веки, взгляд его упал прямо на лицо Свена, но узнавания в глазах не появилось. Послышалось бульканье, кровь толчком выплеснулась изо рта… Взгляд его застыл.

Свен поднял руку, пытаясь к нему прикоснуться, но заметил, что рука дрожит крупной дрожью. В голове стоял гулкий звон – и ни единой мысли. Единственно, что он ощущал – дикий холод, будто сидел по уши в ледяной воде.

– Г… Годо…

Голоса не было, будто стрела застряла у него у самого в горле. Кровь больше не текла. Взгляд Годо был неподвижен. Свен сидел на снегу на коленях рядом с телом и не понимал… ничего не понимал. Глаза его видели, что случилось, но ум отказывался признать это случившееся. Он будто второпях ошибся дверью и заскочил в Темный Свет, нелепый, невозможный… В мир, где все перевернуто и где его старший брат Годред лежал на снегу мертвый.

* * *

Проснувшись, Свен не понял, почему так тяжело дышать. Как будто на грудь медведь навалился. Потом он вспомнил. Он лежал на охапке еловых лап и на шкуре, постеленных на снег, ногами к огню, под наклонным пологом – так устраивают ночлег зимой под открытым небом. Голова его была обернута плащом поверх худа и шапки, с обоих боков к нему кто-то прижимался. Но не Годо. Годо больше его не согреет, и его не согреет никто. Он лежит в санях, завернутый в свой плащ, и холоден, как снег.

В груди застыл огромный кусок льда. На всякий случай Свен подумал: а может, это ему приснилось? Может, он что-то помнит неправильно? Нет. Он все помнил слишком хорошо. Неподвижный взгляд Годо, его кровь, которую он пытался стереть с лица брата, и она застывала у него на грязных пальцах. Стрела, торчащая у него из бока. Хирдманы стояли вокруг них молчаливой плотной толпой, но он никого не видел. Он не мог… ничего. Ни сказать что-то, ни закричать. Ему стоил труда каждый вдох.

И только сейчас, после ночи, что-то внутри сдвинулось. Закрытые глаза обожгло влажным жаром, а грудь пронзила такая боль, что Свен пожалел о недавней бесчувственности.

Но плакать он не умел. Он даже не знал, что слезы, если дать им волю, облегчили бы его боль. Поэтому женщины так охотно плачут. Но мужчин не учат облегчать душевную боль слезами. Если приходит горе, подобное этому, мужчина знает совсем другой способ утешиться.

С трудом – все кости и мышцы застыли за ночь – Свен разогнулся, стаскивая с головы медвежью шкуру. Кто-то рядом с ним зашевелился, потревоженный его движением. Боль не проходила, она прояснялась. Это была боль лютого одиночества в мире, непривычная и острая, невыносимая. Потеряв Годо, Свен потерял половину самого себя. Теперь он знал, что те, кто жалуется на такую потерю, не преувеличивают. Он не мог сообразить, в какую сторону сделать шаг, если Годо больше нет.