Он на каждой выданной мной фразе довольно кивает.

– Ингрид мне перед выходом из дома сказала, что эта ночь – лучшее время для любви.

– Офигеть! Думаешь, это как-то связано?

Шатохин презрительно фыркает.

– Да сказки, Марин… – только в голосе сомнение звучит.

И он вроде как даже смущается. Смотрит на меня в ожидании моей реакции.

– Хм-м… – даю ее сдержанно. А потом, преграждая ему путь, ловлю вторую его руку. Сжимаю – он отвечает. – Играем дальше, Данечка? Придумай новую сказку! Прямо сейчас!

Он моргает и быстро облизывает губы. Чуть тянусь к ним, чтобы укрыть от морозного ветра, но зрительный контакт не теряю.

– Бессердечный принц и его маленькая хрупкая роза, – презентует несколько сухо.

Я сходу ловлю отсылку к «Маленькому принцу» Сент-Экзюпери.

– Никакой ты не бессердечный, – рьяно его перед ним же отстаиваю. – Ты умеешь любить!

– Именно. Но до тебя это было секретом, Марин.

– О-о-о… Я уверена, ты просто прятал козыри по рукавам!

– Конечно, – выдыхает мне прямо в губы.

Тот же серьезный взгляд. То же неразделимое внимание. Та же безудержная потребность.

– Хочу показать тебе тантру[8], Марин, – обжигает словами и ими же доводит до дрожи.

– Мм-м… А как же колесо разврата? – вспоминаю чертово приспособление для высвобождения всех порочных желаний, потому что именно на нем, доводя меня до исступления, Даня говорил о тантризме. – Не слишком ли ты со мной нежничаешь?

– Хочу и нежничаю, – отбивает непоколебимо. В какой-то мере даже грубо. Раздражен уж точно. – Когда моя дочь покинет твое тело, вернемся и к колесу. А сейчас… Поверь, Марин, заскучать тебе не дам.

– Верю, Данечка.

Обнимая, повисаю на нем.