— Нам придется попрощаться, но мне будет не хватать такой талантливой ученицы, — Анфиса Викторовна освобождает меня из своих объятий, запах ее дорогих духов впитывается в мою толстовку и волосы, на глазах женщины блестит скупая слеза, которая так и не прольется — высохнет, не успеет.

— Я что-нибудь придумаю, Анфиса Викторовна, я не сдамся на полпути, — не унимаюсь я, несмотря на отчаяние женщины.

Перед кабинетом директора я останавливаюсь. Полная решимости и прорепетировавшая в голове разговор, я стучу в большую дверь.

— Войдите! — Низкий грубый голос проникает прямо в сердце, запуская его с новой силой. Кажется, оно вот-вот пропустит несколько ударов и остановится. Осторожно пронырнув в кабинет, я остановилась. Ефим Харитонович смотрит на меня исподлобья тяжелым взглядом, и я чувствую его словно физически.

— Виктория Юрьевна Малинова, — произносит он спустя целую вечность. Грузное тело поднимается со стула, а я продолжаю его рассматривать. Наш директор чуть старше пятидесяти с сединой у висков, серыми орлиными глазами и массивными чертами лица, широким волевым подбородком. На нем темно серый костюм и черная выглаженная рубашка, на руке золотые часы. С трудом осознаю, что в его кабинете нет окон, и свет какой-то странный, приглушенный. Пахнет сигарами и хвойным мужским одеколоном, кружащим голову. На столе разбросаны бумаги, книжки с нотами для фортепианных концертов, пустые страницы с нотным станом и острые карандаши. Кажется, я отвлекла его от написания очередного шедевра.

— Здравствуйте, Ефим Харитонович, — начинаю говорить, и с ужасом понимаю, что голос мой дрожит. Раньше такого никогда не было. Даже когда пьяный отец грозится убить меня, я всегда держусь и отвечаю уверенно, а тут на тебе! Наверное, потому что Ефим Харитонович сейчас решает мою судьбу — быть мне ученицей престижной академии, или нет.

— Присядь, Виктория, нас ждет тяжелый разговор, — директор указывает мне на кресло напротив его рабочего стола, и я повинуюсь. На ватных ногах стоять все равно тяжело, уже лучше присесть.

— Я знаю, что родители Виолетты и Людмилы написали на меня жалобу, но я прошу вас… — начала я, но меня заткнули на полуслове всего одним словом:

— Нет!

Я вздрогнула и замолчала. Не понимаю, почему он не дает мне говорить? Я себе все не так представляла. Надеялась, что академия не захочет терять такой сильный голос. Думала, что Ефим Харитонович сжалится надо мной, войдет в мое положение.

— Вика-Вика, — на выдохе проговаривает мужчина, выходя из-за стола. Теперь он стоит напротив меня, продолжает все также странно смотреть. Будто взглядом лапает, нагло и откровенно. От неудобства я поежилась на кресле, скрестила руки под грудью и сильно свела колени.