— Все вместе.

Еще раз убедилась в мысли, что происходящее между нами представляло собой нечто странное. В чем сущность этих отношений? Кто мы? Точнее, кем меня считает Кирилл? Задать этот вопрос не решилась. Наверное, все-таки стоило, но мне проще было тешить себя надеждами и выдвигать свои версии, чем узнать истину.

Выходя из машины, все-таки подумала о том, что нужно найти в себе силы и спросить прямо. Но практически решаясь, поднимала глаза на Воронцова и, видя то, как он смотрит на меня, проглатывала слова. А как он смотрел? Вроде бы и как всегда, но выражение его глаз смягчилось, и теперь я не видела в них безразличия. Боялась только одной вещи: вдруг стану для него тем самым пресловутым плюшевым медведем? Просто отдушиной, удобной подругой, которая нужна лишь, чтобы прижать к себе и выговориться?

Я ведь и правда могу наделать таких ошибок, что превращусь именно в живую игрушку, не годную для любви и отношений. Пока так оно и было — приручая Кирилла, я представала перед ним именно в таком свете — дарила ему всю себя, не требуя ответа; открывала душу в надежде, что это зацепит его. Но при этом я по — настоящему боялась стать привычной и понятной, полностью прочитанной Кириллом.

Но в этот вечер я не смогла ничего изменить — слишком… доверчивым выглядел Воронцов, когда звал меня к себе. Словно боялся моего отказа, и я, к своему же стыду, не смогла отказать. И потому чуть позже, лежа в его объятиях, все больше понимала, что совершила ужасную ошибку — не нужно было выдавать всю свою жизнь как на духу. Не поэтому ли сейчас Кирилл абсолютно хладнокровен в моем присутствии? Или опять все гораздо хуже — и он таки начал видеть во мне медведя.

— Что-то случилось? Кира? — он мягко повернул меня к себе и убрал упавшие на лицо волосы.

— Ничего, — отозвалась я.

— Не ври мне, я прекрасно понимаю, когда мне лгут, — настаивал он и тут же ответил сам себе: — Ты переживаешь из — за нашего разговора? Не забивай себе голову.

— Ты просил меня открыться тебе. Зачем? Кто я для тебя? — выпалила я. Потому что не могла больше гонять в голове эти мысли — они убивали меня, разъедали и сводили с ума.

Кирилл молчал. Окна были полностью зашторены, в комнате царил абсолютный мрак, и я не могла видеть его лицо.

— Я дорвался до тебя, — спустя несколько долгих мгновений заговорил он. — Мне нравится, как ты относишься ко мне. И я хочу полностью ощущать твое доверие. Хочу снова и снова испытывать то, что было той ночью.

Он ни слова не сказал о том, что сам готов ответить тем же. Понятно, что на данном этапе это практически невозможно. Но хоть что-то же должно намекать.